(неофициальный перевод)<*>
ЕВРОПЕЙСКИЙ СУД ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА
ПЕРВАЯ СЕКЦИЯ
ДЕЛО "ПАСЬКО (PASKO) ПРОТИВ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ"
(Жалоба № 69519/01)
ПОСТАНОВЛЕНИЕ
(Страсбург, 22 октября 2009 года)
--------------------------------
<*>Перевод на русский язык Николаева Г.А.
По делу "Пасько против Российской Федерации" Европейский суд по правам человека (Первая секция), заседая Палатой в составе:
Христоса Розакиса, Председателя Палаты,
Нины Ваич,
Анатолия Ковлера,
Элизабет Штейнер,
Ханлара Гаджиева,
Джорджио Малинверни,
Георга Николау, судей,
а также при участии Серена Нильсена, Секретаря Секции Суда,
заседая за закрытыми дверями 1 октября 2009 г.,
вынес в указанный день следующее Постановление:
ПРОЦЕДУРА
1. Дело было инициировано жалобой № 69519/01, поданной против Российской Федерации в Европейский суд по правам человека (далее - Европейский суд) в соответствии со статьей 34 Конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее - Конвенция) гражданином Российской Федерации Григорием Михайловичем Пасько (далее - заявитель) 20 января 2001 г.
2. Интересы заявителя представлял Ф. Эльгесем, адвокат, практикующий в г. Осло. Власти Российской Федерации в Европейском суде были первоначально представлены бывшим Уполномоченным Российской Федерации при Европейском суде по правам человека П.А. Лаптевым, а впоследствии - Уполномоченным Г.О. Матюшкиным.
3. Заявитель, в частности, жаловался на свое осуждение с приданием обратной силы закону и на нарушение права на свободу выражения мнения. Он ссылался на статьи 7 и 10 Конвенции.
4. Решением от 28 августа 2008 г. Европейский суд признал жалобу частично приемлемой.
5. После консультаций со сторонами Палата решила, что слушания по существу дела не требуется (пункт 3 правила 59 Регламента Суда, последняя часть), стороны подали письменные возражения на объяснения друг друга.
ФАКТЫ
I. Обстоятельства дела
6. Заявитель родился в 1962 году и проживает в г. Владивостоке.
7. В период, относящийся к обстоятельствам дела, заявитель, будучи офицером военно-морского флота, работал военным журналистом в газете российского Тихоокеанского флота "Боевая вахта". Статьи заявителя в основном затрагивали вопрос загрязнения окружающей среды и другие проблемы, связанные с деятельностью российского Тихоокеанского флота.
8. По словам заявителя, он также работал внештатно на японском телевизионном канале NHK и в японской газете "Асахи симбун" и передавал их представителям, в частности аккредитованным корреспондентам Т.Дз. и Т.О., несекретную информацию и видеоматериалы. В этой связи власти Российской Федерации утверждали, ссылаясь на свидетельские показания редактора и заместителя редактора "Боевой вахты", что заявителю не поручалось сотрудничество с Т.О., помимо содействия последнему в посещении российских военных объектов и информирования его о профессиональной деятельности "Боевой вахты". По утверждению властей Российской Федерации, все последующие контакты заявителя с Т.О. осуществлялись по собственной воле заявителя, и он не докладывал о них своим руководителям. Заявитель настаивал на том, что его руководители знали о его контактах с японскими журналистами и одобряли их.
A. Арест заявителя и предварительное заключение
9. 13 ноября 1997 г. сотрудники таможни в аэропорту Владивостока проводили досмотр заявителя, собиравшегося вылететь в Японию в служебную командировку, и изъяли часть его документов на том основании, что они предположительно содержали секретные сведения. Впоследствии заявителю было разрешено продолжить свою поездку.
10. 20 ноября 1997 г. Федеральная служба безопасности (далее - ФСБ) возбудила уголовное дело против заявителя в связи с вышеуказанным случаем и задержала его по возвращении из Японии. После этого заявитель был доставлен в изолятор предварительного заключения ИЗ 20/1 во Владивостоке, где он содержался до своего первого осуждения 20 июля 1999 г.
11. В ночь с 20 на 21 ноября 1997 г. ФСБ обыскала квартиру заявителя и изъяла его персональный компьютер, а также некоторые документы. Спустя некоторое время компьютер был возвращен заявителю.
12. 28 ноября 1997 г. заявителю было официально предъявлено обвинение в государственной измене в форме шпионажа. Эти обвинения основывались на предварительном экспертном заключении Восьмого управления штаба Тихоокеанского флота, в котором отмечалось, что отдельные документы, изъятые 13 и 20 ноября 1997 г., содержали государственную тайну.
B. Обвинительное заключение по делу заявителя
13. 29 сентября 1998 г. заявителю было вручено обвинительное заключение. В нем утверждалось, что заявитель совершил государственную измену в форме шпионажа, поскольку собрал, хранил и передал 10 документов, отнесенных к числу секретных, двум японским гражданам в период с 1996 г. по 20 ноября 1997 г. Указанные документы включали в себя черновик статьи заявителя, посвященной списанию российских атомных подводных лодок, копию доклада о финансовом положении Тихоокеанского флота, копии нескольких страниц руководства по поиску и спасению космических аппаратов военно-морским флотом, доклад о списании и хранении на плаву российских атомных подводных лодок, опросный лист по переработке жидкого ракетного топлива, список происшествий на российских атомных подводных лодках, копии некоторых листов отчета о списании боеприпасов и вооружений, карту территории воинской части № 40752, а также рукописные записи, сделанные заявителем во время заседания в штабе Тихоокеанского флота 11 сентября 1997 г. В обвинительном заключении также утверждалось, что заявитель устно разгласил информацию, касающуюся времени и места отправки поезда с отработанным ядерным топливом.
14. Обвинительное заключение основывалось на отчетах от 22 декабря 1997 г. и 14 марта 1998 г., подготовленных четырьмя экспертными группами, назначенными Восьмым управлением Генштаба Министерства обороны.
C. Первое судебное разбирательство
15. Приговором от 20 июля 1999 г. военный суд Тихоокеанского флота переквалифицировал состав преступления и признал заявителя виновным в превышении должностных полномочий, найдя недоказанным, что заявитель действительно передавал государственную тайну иностранным гражданам. Заявитель был приговорен к трем годам лишения свободы. В силу Постановления об амнистии от 18 июня 1999 г. заявитель был освобожден от отбытия наказания и освобожден из-под стражи в зале суда.
16. Заявитель, его адвокаты и сторона обвинения подали жалобу на приговор суда первой инстанции.
17. 21 ноября 2000 г. Военная коллегия Верховного суда Российской Федерации отменила приговор от 20 июля 1999 г. на том основании, что суд первой инстанции не учел обстоятельства, которые могли существенно повлиять на выводы суда, выводы суда содержат существенные противоречия и неправильно применен уголовный закон. Дело было передано в военный суд Тихоокеанского флота на новое рассмотрение.
D. Второе судебное разбирательство
1. Разбирательство в суде первой инстанции
18. В неустановленную дату по требованию военного суда Тихоокеанского флота Восьмое управление Генштаба Министерства обороны назначило семерых экспертов, Министерство по атомной энергии назначило одного эксперта. Перед экспертами был поставлен вопрос о том, содержит ли информация, указанная в обвинительном заключении, государственную тайну.
19. 14 сентября 2001 г. эксперты представили заключение, в котором утверждалось, что три из 10 документов имели статус "ограниченного распространения", в то время как остальные семь содержали государственную тайну. По утверждению заявителя, при определении того, содержит ли раскрытая информация государственную тайну, эксперты руководствовались неопубликованным Приказом Министерства обороны № 055 от 10 августа 1996 г.<*>, Указом Президента Российской Федерации № 1203:95<**>от 30 ноября 1995 г. и статьей 5 Закона "О государственной тайне", принятого 21 июля 1993 г., в редакции от 6 октября 1997 г. Согласно объяснениям заявителя, он имел доступ к Приказу № 055, ознакомился с ним и дал расписку об ознакомлении с вышеуказанным документом осенью 1996 г.
--------------------------------
<*>Как сообщается в прессе, неопубликованный Приказ министра обороны № 055 от 10 августа 1996 г. ввел в действие перечень сведений, подлежащих засекречиванию в Вооруженных Силах Российской Федерации. Далее в тексте перевода будет указываться верное наименование органа, принявшего Приказ (прим. переводчика).
<**>Имеется в виду Указ от 30 ноября 1995 г. № 1203 "Об утверждении Перечня сведений, отнесенных к государственной тайне" (прим. переводчика).
20. 25 декабря 2001 г. военный суд Тихоокеанского флота признал заявителя виновным в государственной измене в форме шпионажа, в соответствии со статьей 275 Уголовного кодекса Российской Федерации.
21. Что касается actus reus<*>, суд установил, что в 1996 - 1997 годах заявитель установил дружеские отношения с японским журналистом Т.О. и передавал ему информацию по просьбам последнего в обмен на регулярные выплаты. В августе - сентябре 1997 г. во время своего телефонного разговора с заявителем Т.О. неоднократно проявлял интерес к учениям, проводимым в то время Тихоокеанским флотом, особенно к их конкретным особенностям и отличиям от предыдущих учений. В приговоре также указывалось, что:
--------------------------------
<*>Очевидно, имеется в виду состав преступления. В других случаях Европейский суд переводит как actus reus понятие "объективная сторона преступления" (прим. переводчика).
"10 сентября 1997 г., по официальному приглашению, [заявитель] в качестве представителя газеты "Боевая вахта" присутствовал на заседании военного совета Тихоокеанского флота, где он узнал, что анализ результатов учений Тихоокеанского флота запланирован на 11 сентября 1997 г.
11 сентября 1997 г. [заявитель] с намерением получить закрытую информацию об указанных учениях и впоследствии передать ее [Т.О.] прибыл в штаб Тихоокеанского флота. Несмотря на то что он не был включен в список лиц, которым было разрешено участвовать в анализе тактических учений, заявитель посетил заседание и собрал информацию, раскрывающую действительные наименования особо важных и режимных воинских соединений и частей, включая подразделения военной разведки, которые участвовали в учениях, и информацию, раскрывающую средства и методы защиты секретных сведений частями радиоэлектронной борьбы, которые участвовали в учениях. Согласно абзацу 6 пункта 1 и абзацу 5 пункта 4 статьи 5 Закона "О государственной тайне" (N 5485-1) от 21 июля 1993 г., в редакции Федерального закона № 131-ФЗ от 6 октября 1997 г., пунктам 13 и 77 Перечня сведений, отнесенных к государственной тайне, утвержденного Указом Президента Российской Федерации № 1203 от 30 ноября 1995 г., [данная информация] была отнесена к государственной тайне.
По той же причине, а именно для ее передачи [Т.О.], заявитель затем незаконно хранил эту информацию... 20 ноября 1997 г. рукописные записи, сделанные [заявителем] во время [заседания 11 сентября 1997 г.] были обнаружены по месту его проживания и изъяты...
Согласно заключению экспертизы, рукописный текст в этих записях изготовлен [заявителем], чего последний не отрицал в суде".
22. В основу выводов суда были положены показания ряда свидетелей, пять записей телефонных разговоров заявителя с Т.О., сделанных ФСБ в июне - сентябре 1997 г., а также заключение экспертизы от 14 ноября 2001 г., в котором утверждалось, что рукописные записи заявителя содержали секретную информацию. В частности, суд отметил со ссылкой на заключение экспертизы от 14 сентября 2001 г., что:
"...Эксперты пришли к выводу о том, что записи [заявителя] содержали в краткой форме информацию о составе группировки военно-морских сил, принимавшей участие в учениях, [информацию] раскрывающую действительные наименования особо важных и режимных соединений и частей, в том числе частей военной разведки, которые составляют государственную тайну, в соответствии с абзацем 6 пункта 1 статьи 5 Закона Российской Федерации "О государственной тайне" от 21 июля 1993 г. № 5485-1 (в редакции Федерального закона от 6 октября 1997 г. № 131-ФЗ) и пунктом 13 Перечня сведений, отнесенных к государственной тайне, утвержденного Указом Президента Российской Федерации от 30 ноября 1995 г. № 1203.
Также эксперты пришли к выводу о том, что [рукописные записи заявителя] в краткой форме раскрывали информацию о деятельности частей радиоэлектронной борьбы в ходе учений, а именно о средствах и методах защиты секретной информации, которые составляют государственную тайну в соответствии с абзацем 5 пункта 4 статьи 5 Закона Российской Федерации "О государственной тайне" от 21 июля 1993 г. № 5485-1 (в редакции Федерального закона от 6 октября 1997 г. № 131-ФЗ) и пунктом 77 Перечня сведений, отнесенных к государственной тайне, утвержденного Указом Президента Российской Федерации от 30 ноября 1995 г. № 1203... Суд находит, что заключение [экспертов] о том, что записи [заявителя] относительно учений содержат сведения, раскрывающие действительные наименования задействованных на учениях особо важных и режимных соединений и частей Тихоокеанского флота, в том числе частей военной разведки, а также специфическую деятельность частей радиоэлектронной борьбы... составляющих государственную тайну, в целом является последовательным, достаточно мотивированным и основано на правильном применении норм законодательства..."
23. Заявитель подтвердил, что присутствовал на заседании 11 сентября 1997 г. и сделал краткие записи о выступлениях и докладах участников этого заседания, но не признал себя виновным и утверждал, что он законно посетил вышеуказанное заседание, поскольку он имел право получать и распространять информацию в качестве журналиста. Заявитель настаивал на том, что у него не было намерения передавать эту информацию Т.О., и он хранил ее для того, чтобы обогатить собственные знания о последних разработках флота и, впоследствии, для информирования своих подчиненных, а также для того, чтобы рассказать о результатах военных учений в газете "Боевая вахта". Заявитель отметил, что вся его деятельность полностью соответствовала законодательству Российской Федерации.
24. Что касается довода заявителя о том, что он имел право на свободу выражения мнения и, следовательно, имел право присутствовать на заседании 11 сентября 1997 г., суд отметил, что право на информацию не является абсолютным и может быть ограничено законом в интересах национальной безопасности. Согласно национальному законодательству, право военнослужащего на информацию было ограничено в интересах военной службы, и, в частности, военнослужащий имел обязанность сохранения государственной или военной тайны. Как офицер, состоящий на действительной военной службе, заявитель был связан правовыми положениями, регулирующими получение, сбор, хранение, распространение и публикацию военнослужащими секретной информации, а также особенности общения с иностранными гражданами.
25. Суд также отклонил довод заявителя о том, что указанные записи были сделаны им для публикации в газете "Боевая вахта". В этом отношении суд отметил, что заявитель был уведомлен о соответствующих правилах, которые запрещали публикацию данных о действительных названиях военных соединений и частей, соответственно, практическая необходимость в этих сведениях для публикации у заявителя отсутствовала.
26. Суд также изучил выводы экспертного заключения от 14 сентября 2001 г. относительно других сведений, вменяемых заявителю, сопоставил их с остальными материалами дела и отклонил их как недостоверные. В частности, суд установил, что некоторые сведения, вменяемые заявителю, включая список происшествий на атомных подводных лодках и графическую схему территории войсковой части № 40752, могли быть получены из открытых источников, как, например, военный справочник по подводным лодкам или доклад организации "Гринпис". В этой связи суд отметил, что, согласно, действующему российскому законодательству, ответственность за получение, хранение и распространение общедоступной информации не наступает, и практическая необходимость в засекречивании сведений, которые могли быть получены из открытых источников, отсутствовала.
27. Таким образом, суд оправдал заявителя по всем остальным пунктам обвинения, от части которых отказалась сторона обвинения.
28. С учетом того что заявитель имел несовершеннолетнего ребенка, ранее не был судим, по службе характеризовался положительно и имел награды, а совершенное им преступление не повлекло опасных последствий, т.к. соответствующие сведения не были переданы, суд счел изложенные обстоятельства исключительными и назначил заявителю наказание с применением ст. 64 Уголовного кодекса Российской Федерации, то есть ниже низшего предела, а именно приговорил к лишению свободы сроком на четыре года в исправительной колонии строгого режима и лишению воинского звания.
2. Разбирательство в суде кассационной инстанции
29. В кассационной жалобе сторона защиты подала жалобу и, в частности, ссылалась на то, что эксперты, подготовившие заключение от 14 сентября 2001 г., руководствовались неопубликованным Приказом № 055 министра обороны при обосновании секретности вменяемой информации. Защита утверждала, что использование экспертами Приказа № 055 повлекло за собой неправильное применение судом первой инстанции Закона "О государственной тайне". Защита также утверждала, что Закону "О государственной тайне" была придана обратная сила, поскольку перечень сведений, составляющих тайну, в момент совершения преступления отсутствовал. Защита также утверждала, что в любом случае информация, содержащаяся в записях заявителя, была доступна в открытых источниках.
30. 25 июня 2002 г. Верховный суд Российской Федерации, рассмотрев жалобу, оставил в силе вынесенный заявителю обвинительный приговор, за исключением ссылки на незаконность его присутствия на заседании 11 сентября 1997 г. и на общую незаконность его неслужебных контактов с иностранными гражданами.
31. Верховный суд отметил, что вопрос о наличии в записях заявителя информации о государственной тайне был тщательно и объективно изучен судом первой инстанции. Он подтвердил, что в основу приговора, вынесенного судом первой инстанции, были положены выводы экспертного заключения от 14 сентября 2001 г., согласно которым "сведения, раскрывающие действительные наименования особо важных и режимных соединений и частей, а также сведения о наличии в составе участников учений частей военной разведки и сведения о средствах и методах защиты секретной информации подпадают под действие абзаца 6 пункта 1 и абзаца 5 пункта 4 статьи 5 Закона Российской Федерации "О государственной тайне" от 21 июля 1993 г. № 5485-1 в редакции Федерального закона от 6 октября 1997 г. № 131-ФЗ, пунктов 13 и 77 Перечня сведений, отнесенных к государственной тайне, утвержденного Указом Президента Российской Федерации от 30 ноября 1995 г. № 1203, и, в соответствии с пунктом 129 и примечанием 1 к пункту 240 Приказа Министра обороны Российской Федерации № 055, составляют государственную тайну. Суд кассационной инстанции также отметил, что, оценивая экспертное заключение от 14 сентября 2001 года, суд первой инстанции обоснованно отверг ряд выводов, в которых без достаточных оснований усматривалось наличие сведений, составляющих государственную тайну. Верховный суд, таким образом, пришел к выводу, что суд первой инстанции критически подошел к оценке выводов экспертов и признал обоснованными лишь те из них, которые нашли объективное подтверждение в судебном заседании.
32. Верховный суд также поддержал вывод суда первой инстанции о том, что намерение заявителя передать оспариваемые сведения Т.О. подтверждается записями его телефонных разговоров с последним. Суд также отклонил довод заявителя о том, что сведения, обнаруженные в его рукописных записях, можно было найти в открытых источниках. В этой связи он указал, со ссылкой на выводы суда первой инстанции, что "в открытой печати не приводится сведений о действительных наименованиях особо режимных частей, кораблей и соединений, в том числе частей военной разведки, средствах и методах радиоэлектронной борьбы, которые имеются в записях [заявителя]".
33. Суд также отклонил довод заявителя о том, что Приказ № 055 был применен при рассмотрении дела незаконно, найдя, что этот Приказ действовал в дату совершения заявителем преступления и сохранял силу.
34. Наконец, в отношении довода заявителя о придании обратной силы закону во время рассмотрения его дела Верховный суд отметил, что:
"В соответствии с решением Конституционного Суда Российской Федерации от 20 декабря 1995 г.<*>... требования пункта 4 статьи 29 Конституции применены в Законе Российской Федерации "О государственной тайне" от 21 июля 1993 г., который дает определение государственной тайны и содержит перечень сведений, которые могут быть отнесены к государственной тайне. Позднее, 30 ноября 1995 г., Перечень сведений, отнесенных к государственной тайне, был утвержден Указом Президента Российской Федерации № 1203.
--------------------------------
<*>Имеется в виду Постановление Конституционного Суда Российской Федерации от 20 декабря 1995 г. № 17-П "По делу о проверке конституционности ряда положений пункта "а" статьи 64 Уголовного кодекса РСФСР в связи с жалобой гражданина В.А. Смирнова" (прим. переводчика).
Поскольку сбор и хранение секретных сведений с целью передачи их иностранному гражданину, совершенные заявителем, представляли собой длящееся преступление, которое было пресечено 20 ноября 1997 г., суд первой инстанции правильно применил вышеуказанный нормативный акт и Закон "О государственной тайне" в редакции от 6 октября 1997 г., при рассмотрении дела".
35. Заявитель безуспешно подавал жалобу в порядке надзора.
36. 23 января 2003 г. заявитель был освобожден условно досрочно.
II. Применимое национальное законодательство и практика
A. Уголовная ответственность за разглашение сведений,
отнесенных к государственной тайне
37. Статья 275 (Государственная измена) Уголовного кодекса Российской Федерации, действующая с 1 января 1997 г., предусматривает, что государственная измена, то есть шпионаж, выдача государственной тайны либо иное оказание помощи иностранному государству, иностранной организации или их представителям в проведении враждебной деятельности в ущерб внешней безопасности Российской Федерации, совершенная гражданином Российской Федерации, наказывается лишением свободы на срок от двенадцати до двадцати лет и конфискацией имущества.
B. Законы и подзаконные акты о государственной тайне
1. Конституция Российской Федерации от 12 декабря 1993 г.
38. Часть 4 статьи 29 Конституции Российской Федерации предусматривает, что каждый имеет право свободно искать, получать, передавать, производить и распространять информацию любым законным способом. Перечень сведений, составляющих государственную тайну, определяется федеральным законом.
2. Федеральный закон о государственной тайне
a) Период до 6 октября 1997 г.
39. Федеральный закон<*>"О государственной тайне" № 5485-1 (Закон "О государственной тайне") был принят 21 июля 1993 г. и вступил в силу 21 сентября 1993 г. Статья 5 предусматривает:
--------------------------------
<*>Буквально Закон Российской Федерации. Слово "федеральный", вероятно, употреблено в значении "нерегиональный" (прим. переводчика).
"К государственной тайне могут быть отнесены следующие сведения:
1) сведения в военной области...
сведения о дислокации, действительных наименованиях, об организационной структуре, о вооружении, численности войск...
4) сведения в области разведывательной, контрразведывательной и оперативно-розыскной деятельности...
сведения о методах и средствах защиты секретной информации..."
40. Статья 9 регулирует порядок отнесения сведений к государственной тайне. Правом отнесения сведений к государственной тайне наделяются руководители органов государственной власти. Сам Закон не содержит перечня таких должностных лиц, который должен быть утвержден Президентом. Последний также утверждает перечень сведений, составляющих государственную тайну, который подлежит официальному опубликованию. Органами государственной власти, руководители которых наделены полномочиями по отнесению сведений к государственной тайне, в соответствии с Перечнем сведений, отнесенных к государственной тайне, разрабатываются развернутые перечни сведений, подлежащих засекречиванию. Закон "О государственной тайне" не уточняет, подлежат ли "развернутые перечни" опубликованию.
41. 16 марта, 26 и 27 октября 1995 г. Государственная Дума, отмечая, что отсутствие перечня сведений, составляющих государственную тайну, "лишает правоохранительные органы правовой основы для исполнения своих обязанностей по защите безопасности государства, общества и личности", обращалась к Правительству с просьбой подготовить для одобрения Президентом проект Указа, содержащий перечень сведений, относящихся к государственной тайне.
42. 30 ноября 1995 г. Президент издал Указ № 1203 об утверждении Перечня сведений, отнесенных к государственной тайне. Пункты 13 и 77 Перечня предусматривали засекречивание "сведений о дислокации, действительных наименованиях, об организационной структуре, о вооружении, численности войск, которые не подлежат открытому объявлению в соответствии с международными обязательствами Российской Федерации"<*>и сведений, раскрывающих "способы, планируемые и/или осуществляемые для защиты информации от несанкционированного доступа, иностранных технических разведок и утечки по техническим каналам". Полномочия по отнесению указанных сведений к государственной тайне возлагались на Министерство внутренних дел, Министерство обороны и некоторые другие органы государственной власти.
--------------------------------
<*>В действующей редакции пункты 26 и 102 (прим. переводчика).
b) Период после 6 октября 1997 г.
43. 6 октября 1997 г. принят Федеральный закон № 131-ФЗ о внесении изменений в Закон "О государственной тайне" 1993 года. Изменения были опубликованы и вступили в силу 9 октября 1997 г. Статья 5 Закона "О государственной тайне" в новой редакции предусматривала:
"Государственную тайну составляют...
1) сведения в военной области...
[сведения] о дислокации, действительных наименованиях, об организационной структуре, о вооружении, численности войск...
4) сведения в области разведывательной, контрразведывательной и оперативно-розыскной деятельности...
[сведения] о методах и средствах защиты секретной информации..."
3. Практика российских судов
44. 20 декабря 1995 г. Конституционный Суд Российской Федерации проверил соответствие Конституции ряда положений действовавшего в тот период Уголовного кодекса РСФСР в части установления уголовной ответственности за государственную измену, и указал следующее:
"...государство вправе относить те или иные сведения в области военной, экономической и других видов деятельности, распространение которых может нанести ущерб обороне страны и безопасности государства, к государственной тайне. В связи с этим статьей 29 (часть 4) Конституции Российской Федерации предусмотрено, что перечень сведений, составляющих государственную тайну, определяется федеральным законом. Государство вправе также определять средства и способы охраны государственной тайны, в том числе устанавливать уголовную ответственность за ее разглашение и выдачу иностранному государству.
Однако в силу указанной конституционной нормы уголовная ответственность за выдачу государственной тайны иностранному государству правомерна лишь при условии, что перечень сведений, составляющих государственную тайну, содержится в официально опубликованном для всеобщего сведения федеральном законе. Правоприменительное решение, включая приговор суда, не может основываться на неопубликованном нормативном правовом акте...
Реализация требования статьи 29 (часть 4) Конституции Российской Федерации обеспечивается Законом Российской Федерации от 21 июля 1993 года "О государственной тайне", в котором определено понятие государственной тайны и указаны сведения, относимые к государственной тайне.
Таким образом, установление уголовной ответственности за выдачу государственной или военной тайны иностранному государству не противоречит Конституции Российской Федерации, ее статьям 15 (часть 3), 29 (часть 4), 55 (часть 3)".
45. 29 декабря 1999 г. Санкт-Петербургский городской суд оправдал Никитина, бывшего офицера военно-морского флота, по обвинениям в совершении действий, предусмотренных статьей 275 (государственная измена) и частью 1 статьи 283 (разглашение государственной тайны) Уголовного кодекса Российской Федерации (дело № 78-000-29). Никитину было, в частности, предъявлено обвинение в сборе в августе 1995 г. и передаче в сентябре 1995 г. сведений, составляющих государственную тайну. Суд указал следующее:
"...В силу конституционных норм перечень сведений, составляющих государственную тайну, должен быть определен федеральным законом...
Такой закон отсутствовал в период совершения Никитиным вмененных ему предполагаемых преступлений; Указ Президента Российской Федерации № 1203 от 30 ноября 1995 г. составлял единственную правовую основу для регулирования правовых отношений в сфере защиты государственных тайн...
Закон "О государственной тайне" Российской Федерации от 21 июля 1993 г., впоследствии претерпевший значительные изменения, является федеральным законом, упомянутым в части 4 статьи 29 Конституции Российской Федерации...
Однако Конституция Российской Федерации отсылает для определения сведений, содержащих государственную тайну, к федеральному закону. Это требование Конституции было исполнено в полном объеме, только когда в результате изменений, внесенных в Закон "О государственной тайне" в ноябре 1997 г., статья 5 включила перечень сведений, составляющих государственную тайну, а не перечень сведений, которые могут быть отнесены к государственной тайне, как предусматривалось в [первоначальной редакции] Закона.
В силу пункта 4 статьи 9 Закона, перечень сведений, составляющих государственную тайну, должен быть утвержден Президентом... В соответствии с пунктом 4 статьи 9 Закона в его редакции от 21 июля 1993 г. и с изменениями от 6 октября 1997 г. [перечень] подлежит опубликованию и по мере необходимости может пересматриваться...
Анализ статьи 5 Закона (независимо от различных редакций) свидетельствует о том, что сам по себе [Закон] не устанавливает какой-либо степени секретности; иными словами, он не засекречивает какой-либо информации, поскольку сведения могут быть отнесены к секретным только в соответствии с особым порядком, предусмотренным статьей 9 Закона...
Это также означает, что в первоначальной редакции статья 5 Закона не может служить единственной основой для обвинения [лица] в шпионаже или разглашении государственной тайны. Она должна быть подкреплена иными нормативными актами.
В дополнение к статье 5 [Закона "О государственной тайне"] в настоящем деле был применен [в частности] Указ № 1203 Президента Российской Федерации от 1995 года...
Из материалов дела следует, что Никитин прекратил свою деятельность... в сентябре 1995 г.
Указ Президента от 30 ноября 1995 г. еще не вступил в силу...
Соответственно, статья 5 Закона (в редакции, действовавшей в период совершения подсудимым вменяемых ему действий) не может служить правовой основой для предъявления обвинений в отсутствие дополняющих ее нормативных актов, которые могли бы составить надлежащую правовую основу для обвинения... такие нормативные акты могут применяться только при условии, что они официально опубликованы и вступили в силу до совершения действий, вменяемых Никитину.
...С учетом вышеизложенного суд находит, что любой гражданин Российской Федерации... не имеет (не имел) реальной возможности определения того, содержат ли сведения государственную тайну, если такие сведения не включены в Перечень сведений, составляющих государственную тайну, определяемый Федеральным законом или утвержденный Указом Президента России...
Новая редакция Закона "О государственной тайне"... от 6 октября 1997 г. привела Закон в соответствие с требованиями Конституции, и, следовательно, только с этого момента стало возможным самостоятельное применение статьи 5 Закона "О государственной тайне", то есть в отсутствие ссылки на Перечень сведений, отнесенных к государственной тайне, который был утвержден Указом Президента Российской Федерации 30 ноября 1995 г.
Соответственно, в период с 12 декабря 1993 по 30 ноября 1995 г. отсутствовало законодательное определение того, какие сведения относятся к государственной тайне; ввиду этого отнесение каких-либо сведений к категории составляющих государственную тайну в обсуждаемый период... было произвольным и не основанным на законе".
46. 17 апреля 2000 г. Верховный суд оставил оправдательный приговор Никитину без изменения, указав следующее:
"Оправдывая Никитина за отсутствием в его действиях составов вмененных ему преступлений, суд [первой инстанции] исходил из того, что в период с 12 декабря 1993 г. по 30 ноября 1995 г. отсутствовало законодательное определение сведений, относящихся к государственной тайне...
Согласно положениям части 4 статьи 29 Конституции Российской Федерации, которая была введена в действие 12 декабря 1993 г. и сохраняла силу в период совершения Никитиным вмененных ему действий, перечень сведений, составляющих государственную тайну, должен быть определен федеральным законом. Такой перечень впервые был определен Федеральным законом "О внесении изменений и дополнений в Закон Российской Федерации "О государственной тайне" от 6 октября 1997 г.
Принимая во внимание, что в период совершения Никитиным вмененных ему действий отсутствовал соответствующий требованиям Конституции Российской Федерации перечень сведений, составляющих государственную тайну, сведения, собранные... и разглашенные, не могут быть признаны содержащими государственную тайну. Поскольку объективную сторону преступлений, предусмотренных статьями 275 и 283 УК Российской Федерации, составляют указанные в них действия лишь со сведениями, составляющими государственную тайну, те же действия с другими сведениями не могут быть признаны государственной изменой и разглашением государственной тайны...
...Закон ["О государственной тайне"] от 21 июля 1993 г. [в редакции 1993 года] не мог применяться в отношении Никитина, поскольку в нем отсутствовал перечень сведений, составляющих государственную тайну, так как в статье 5 названного Закона говорилось только о сведениях, которые могут быть отнесены к государственной тайне. Между тем в части 4 статьи 29 Конституции Российской Федерации содержится требование об определении указанного перечня федеральным законом. Поскольку в статье 5 Закона Российской Федерации "О государственной тайне" от 21 июля 1993 г. и части 4 статьи 29 Конституции Российской Федерации речь идет о различных объектах, суд не может согласиться с утверждением [стороны обвинения] о наличии в этих актах лишь терминологического несоответствия..."
47. 25 июля 2000 г. Верховный суд Российской Федерации отменил приговор и направил на новое рассмотрение в суд первой инстанции дело Моисеева, бывшего сотрудника российского Министерства иностранных дел, который обвинялся в совершении преступлений, предусмотренных статьей 275 Уголовного кодекса РФ. Он указал следующее:
"Признавая [заявителя] виновным в совершении преступления, предусмотренного статьей 275 УК Российской Федерации, суд [первой инстанции] указал, что [заявитель] в период с начала 1992 года по январь 1994 г... занимался... передачей южнокорейской разведке сведений и документов, составляющих государственную тайну. При этом суд [первой инстанции] ограничился лишь общим перечислением сведений и документов... и не указал, какие сведения и документы были переданы [заявителем] и когда именно. Поскольку инкриминируемые [заявителю] деяния носят продолжающийся характер и охватывают период с 1992 - 1993 годов по июль 1998 г., в течение которого законодательство Российской Федерации изменялось, установление таких данных судом имеет существенное значение для дела.
В соответствии с частью 4 статьи 29 Конституции... перечень сведений, составляющих государственную тайну, должен быть определен федеральным законом. Такой перечень был впервые определен Федеральным законом "О внесении изменений и дополнений в Закон Российской Федерации "О государственной тайне" от 6 октября 1997 г. Таким образом, до указанного времени отсутствовал соответствующий требованиям Конституции Российской Федерации перечень сведений, составляющих государственную тайну. Отсутствие в приговоре данных о времени передачи [заявителем] сведений и документов не позволяет сделать правильный вывод о том, какие именно из инкриминируемых Моисееву действий совершены им в период действия Федерального закона, содержащего перечень сведений, составляющих государственную тайну и соответствующего требованиям Конституции Российской Федерации".
ПРАВО
Предполагаемое нарушение статей 7 и 10 Конвенции
48. Заявитель жаловался со ссылкой на статью 7 Конвенции, что в его деле суды страны придали обратную силу и расширительное толкование Закону "О государственной тайне". Он также жаловался со ссылкой на статью 10 Конвенции на нарушение своего права на свободу выражения мнения. Заявитель утверждал, что он подвергся избыточно широкому и политически мотивированному уголовному преследованию в качестве репрессии за его критические публикации. В частности, он никогда не передавал сведений, содержащих государственную тайну, японскому журналисту Т.О. Тем не менее он был осужден за предполагаемое намерение передать свои рукописные заметки, которые были признаны содержащими государственную тайну, Т.О., и единственная основа для такого вывода заключалась в том, что ранее он несколько раз законно передавал информацию японскому журналисту. Заявитель также жаловался на то, что хотя в его рукописных заметках были обнаружены действительные наименования воинских соединений и частей и описание деятельности подразделений радиоэлектронной борьбы, эта информация была общедоступной в ряде открытых источников, включая интернет-сайты, и что он не мог предвидеть, что эта информация составляет государственную тайну, поскольку этот вывод был основан на неопубликованном - и потому недоступном - Приказе № 055 министра обороны. Указанные положения Конвенции в соответствующих частях предусматривают:
"Статья 7 Конвенции
1. Никто не может быть осужден за совершение какого-либо деяния или за бездействие, которое, согласно действовавшему в момент его совершения национальному или международному праву, не являлось уголовным преступлением. Не может также налагаться наказание более тяжкое, нежели то, которое подлежало применению в момент совершения уголовного преступления.
2. Настоящая статья не препятствует осуждению и наказанию любого лица за совершение какого-либо деяния или за бездействие, которое в момент его совершения являлось уголовным преступлением в соответствии с общими принципами права, признанными цивилизованными странами.
Статья 10 Конвенции
1. Каждый имеет право свободно выражать свое мнение. Это право включает свободу придерживаться своего мнения и свободу получать и распространять информацию и идеи без какого-либо вмешательства со стороны публичных властей и независимо от государственных границ. Настоящая статья не препятствует государствам осуществлять лицензирование радиовещательных, телевизионных или кинематографических предприятий.
2. Осуществление этих свобод, налагающее обязанности и ответственность, может быть сопряжено с определенными формальностями, условиями, ограничениями или санкциями, которые предусмотрены законом и необходимы в демократическом обществе в интересах национальной безопасности, территориальной целостности или общественного порядка, в целях предотвращения беспорядков или преступлений, для охраны здоровья и нравственности, защиты репутации или прав других лиц, предотвращения разглашения информации, полученной конфиденциально, или обеспечения авторитета и беспристрастности правосудия".
A. Доводы сторон
1. Заявитель
49. В части жалобы, затрагивающей статью 7 Конвенции, заявитель утверждал, что он был осужден благодаря приданию обратной силы Закону "О государственной тайне". Он, в частности, указывал, что с 11 сентября 1997 г., даты, когда он собрал указанную информацию, и до 9 октября 1997 г., даты вступления в силу изменений к Закону "О государственной тайне", включавших перечень сведений, содержащих государственную тайну, отсутствовал такой перечень, предусмотренный федеральным законом, и, следовательно, в этот период не имелось правовой основы для его осуждения за предполагаемое преступление. Заявитель отмечал, что Указ Президента № 1203 от 30 ноября 1995 г., утверждавший перечень сведений, содержащих государственную тайну, не может рассматриваться как надлежащая правовая основа для его осуждения, поскольку часть 4 статьи 29 Конституции прямо устанавливает, что "перечень сведений, составляющих государственную тайну, определяется федеральным законом". Он также настаивал на том, что в отсутствие такого перечня он не мог предвидеть, что его действия могут повлечь уголовную ответственность.
50. В этом отношении заявитель ссылался на прецедентную практику российских судов по делам "Никитин против Российской Федерации" (Nikitin v. Russia) (жалоба № 50178/99, ECHR 2004-VIII) и "Моисеев против Российской Федерации" (Moiseyev v. Russia) (жалоба № 62936/00, Постановление Европейского суда от 9 октября 2008 г.). В частности, он указывал, что Верховный суд России в своем Определении от 17 апреля 2000 г., вынесенном по делу Никитина, и в Определении от 25 июля 2000 г., вынесенном по делу Моисеева, последовательно указывал, что перечень сведений, содержащих государственную тайну, должен быть определен федеральным законом и что такой перечень был впервые установлен Федеральным законом от 6 октября 1997 г. о внесении изменений и дополнений в Закон "О государственной тайне" Российской Федерации.
51. Заявитель также утверждал, что суды страны руководствовались неопубликованным Приказом № 055 министра обороны, что, по его мнению, обусловило расширительное толкование и избыточно широкое применение Закона "О государственной тайне". Признавая, что суд первой инстанции не ссылался на Приказ № 055 непосредственно, он полагал, что суд применил его косвенно, путем использования заключения экспертизы от 14 сентября 2001 г. Заявитель отмечал, что указанное заключение исходило из секретного характера его рукописных заметок на основе вышеупомянутого неопубликованного Приказа. По его мнению, это подтверждалось формулировкой "деятельность частей радиоэлектронной борьбы во время учений", использованной судом первой инстанции и дословно воспроизведенной из Приказа № 055, а не из статьи 5 Закона "О государственной тайне". Как утверждал заявитель, формулировка Закона была более узкой и затрагивала только один вид деятельности частей радиоэлектронной борьбы, а именно "средства и методы защиты секретных сведений". Заявитель также подчеркивал, что применение Приказа № 055 в его деле признано судом кассационной инстанции, который указал в Определении от 25 июня 2002 г., что заключение экспертизы от 14 сентября 2001 г. основывалось на Законе "О государственной тайне", Указе Президента РФ № 1203 и Приказе министра № 055.
52. В связи с этим заявитель утверждал, что, в любом случае, он не мог предвидеть, что сведения, собранные им на заседании 11 сентября 1997 г., могли иметь секретный характер, поскольку ни один из участников указанного заседания не предупреждал других о секретном характере раскрытых на заседании сведений. Он также настаивал на том, что сведения, которые он собрал и хранил дома, не имели большого значения.
53. Заявитель также поддержал свою жалобу в части статьи 10 Конвенции. Он настаивал на том, что власти преследовали его за журналистскую деятельность и публикацию им статей о серьезных экологических вопросах. Он также указывал, что вменяемые ему в вину сведения могли быть получены в открытых источниках и, в частности, в докладах различных экологических организаций, что они не имели существенного значения и, таким образом, не могли рассматриваться в качестве государственной тайны.
2. Власти Российской Федерации
54. Власти Российской Федерации утверждали, что в деле заявителя суды страны не придавали национальному законодательству обратную силу и не толковали его расширительно.
55. Они указывали, что оценка судами действий заявителя и впоследствии его осуждение были основаны на статье 275 Уголовного кодекса Российской Федерации, Законе "О государственной тайне" в редакции от 6 октября 1997 г. и Указе № 1203 Президента Российской Федерации от 30 ноября 1995 г., утвердившем Перечень сведений, содержащих государственную тайну. Они ссылались на Определение от 25 июня 2002 г., которым суд кассационной инстанции подтвердил, что суд первой инстанции законно применил указанные нормативные акты в деле заявителя с учетом того, что вменяемое заявителю преступление имело длящийся характер, началось 11 сентября 1997 г., когда заявитель собрал оспариваемые сведения, и прекратилось 20 ноября 1997 г., когда записи были изъяты у заявителя. Как отмечали власти Российской Федерации, в ситуации преступления длящегося характера должно применяться законодательство, действующее в тот момент, когда такое преступление прекращено. Власти Российской Федерации полагали, что заявитель не мог не предвидеть применение вышеупомянутых нормативных актов, поскольку все они были надлежащим образом опубликованы и, таким образом, доступны для него.
56. Власти Российской Федерации оспорили довод заявителя о том, что в период совершения вменяемых ему преступлений сведения, содержащие государственную тайну, не были определены законом. Как указывали власти Российской Федерации, в Постановлении Конституционного Суда Российской Федерации от 20 декабря 1995 г. сделан вывод о том, что требования части 4 статьи 29 Конституции Российской Федерации были исполнены введением в действие Закона "О государственной тайне" от 21 июля 1993 г., давшего определение понятия государственной тайны и перечислившего сведения, которые могут быть отнесены к государственной тайне. Они также отметили, что впоследствии Указ Президента № 1203 от 30 ноября 1995 г. утвердил Перечень сведений, содержащих государственную тайну. Власти Российской Федерации подчеркивали, что в любом случае изменения от 6 октября 1997 г. не затронули положений статьи 5 Закона "О государственной тайне", которая являлась основой для осуждения заявителя.
57. В отношении жалобы заявителя на то, что национальные суды ссылались на секретный Приказ № 055 министра обороны, который предположительно повлек расширительное толкование и избыточно широкое применение Закона "О государственной тайне", власти Российской Федерации отмечали, что указанный Приказ только установил степень секретности сведений, содержащих государственную тайну, в соответствии с федеральным законом и не создавал норм поведения лиц, а имел целью лишь установление порядка и критериев определения степени секретности сведений, содержащих государственную тайну, и, таким образом, не относился к категории нормативных актов, подлежавших опубликованию. Власти Российской Федерации, таким образом, настаивали на том, что Приказ № 055 был применен в деле заявителя, лишь поскольку было необходимо оценить степень важности и секретности сведений, собранных заявителем, а не установить, содержат ли эти сведения государственную тайну, так как этот последний вопрос был разрешен на основе Закона "О государственной тайне" и Указа Президента РФ № 1203.
58. Власти Российской Федерации также утверждали, что дело заявителя отличалось от дела Никитина, на которое ссылался заявитель. Они подчеркивали, что в последнем деле преступления, вменявшиеся Никитину, были совершены до 5 октября 1995 г., то есть до принятия Указа Президента № 1203, тогда как в настоящем деле действия, вменявшиеся в вину заявителю, прекратились 20 ноября 1997 г., когда упомянутый Указ уже действовал. Власти Российской Федерации полагали, что ссылка заявителя на дело Моисеева также некорректна, поскольку решение Верховного суда России, на которое ссылался заявитель, было отменено и Моисеев был осужден за шпионаж в рамках нового судебного разбирательства. Власти Российской Федерации подчеркивали, что правовые доводы относительно предположительного придания обратной силы Закону "О государственной тайне", использованные судом кассационной инстанции в его окончательном решении по делу Моисеева, аналогичны тем, которые привел суд кассационной инстанции в своем Определении от 25 июня 2002 г. в деле заявителя, и, таким образом, практика национальных судов по данному вопросу не является противоречивой.
59. Они также подчеркивали, что заявитель не мог не сознавать, что сведения, которые он внес в свои рукописные заметки, являлись секретными, поскольку они были раскрыты ограниченной группе лиц на заседании 11 сентября 1997 г. при условии сохранения секретности. Власти Российской Федерации заключили, что положения статьи 7 Конвенции не были затронуты в деле заявителя.
60. Власти Российской Федерации также оспаривали как необоснованный довод заявителя о том, что он был жертвой политического преследования в связи с журналистской деятельностью и критическими статьями, и подчеркивали, что его осуждение было основано на различных доказательствах, которыми руководствовался военный суд Тихоокеанского флота в своем приговоре от 25 декабря 2001 г. Власти Российской Федерации утверждали, что вмешательство в право заявителя на свободу выражения мнения было оправданным с точки зрения пункта 2 статьи 10 Конвенции. Они указывали, что, в соответствии с национальным законодательством о средствах массовой информации, разглашение сведений, содержащих государственную тайну, запрещено и что получение и распространение таких сведений должно быть законным. Они также подчеркивали, что в период, относящийся к обстоятельствам дела, заявитель состоял на действительной военной службе и в силу соответствующих положений законодательства мог иметь доступ к секретным сведениям только в том объеме, который являлся необходимым для исполнения профессиональных обязанностей, и записывать секретные сведения только на том материальном носителе, который был зарегистрирован компетентным органом. Кроме того, он был обязан хранить любые секретные сведения, которые он получил, и не допускать утечки таких сведений. Также запрещалось выносить секретные материалы за пределы помещений штаба или хранить их в не предусмотренном для этого месте. Они настаивали на том, что, будучи военнослужащим, заявитель полностью сознавал все эти ограничения и мог отчетливо предвидеть отрицательные последствия нарушения соответствующих правил.
61. Власти Российской Федерации признали, что заявитель был осужден не за передачу вменяемых сведений Т.О., а за намерение их передать. Однако они подчеркивали в этой связи, что состав преступления, наказываемого в соответствии со статьей 275 Уголовного кодекса Российской Федерации, включал не только передачу как таковую, но также сбор, хищение или хранение с умыслом передачи сведений, содержащих государственную тайну, и что намерение заявителя по передаче вменяемых сведений Т.О. было подтверждено доказательствами, исследованными судом первой инстанции, а именно записями телефонных разговоров заявителя с Т.О.
62. Власти Российской Федерации также оспаривали утверждение заявителя о том, что сведения, содержавшиеся в его рукописных заметках, были доступны в открытых источниках. Они указывали, что эти доводы были тщательно изучены судами страны и отклонены как необоснованные. Власти Российской Федерации подчеркивали, что материалы уголовного дела заявителя содержали ряд публикаций, в том числе принадлежавших заявителю, которые сообщали об итогах тактических учений, но не раскрывали секретных сведений, в частности сведения о действительных наименованиях воинских частей или средствах и методах радиоэлектронной борьбы. Сопоставив эти публикации и рукописные заметки заявителя, суды справедливо заключили, что сведения в рукописных заметках заявителя не были доступны в открытых источниках.
63. Наконец, власти Российской Федерации оспаривали утверждение заявителя о том, что, собирая оспариваемые сведения, он осуществлял обычную журналистскую деятельность. В этой связи они ссылались на записи телефонных разговоров заявителя с Т.О., которые ясно указывали, что последний проявлял интерес только к сведениям секретного характера.
B. Мнение Европейского суда
64. Европейский суд отмечает, что заявитель был осужден за сбор 11 сентября 1997 г. и хранение до 20 ноября 1997 г., когда он был задержан, сведений, содержащих государственную тайну. Заявитель жаловался, по существу, что его осуждение было незаконным, поскольку, что касается периода с 11 сентября 1997 г. по 8 октября 1997 г., отсутствовал установленный законом перечень сведений, содержащих государственную тайну, тогда как в отношении периода с 9 октября 1997 г., даты вступления в силу изменений, включавших в национальное законодательство такой перечень, по 20 ноября 1997 г. суды страны расширительно истолковали применимое национальное законодательство и основали его осуждение на неопубликованном Приказе министра. Заявитель утверждал, что он, таким образом, не мог предвидеть наступление уголовной ответственности за свои действия в любой из этих периодов.
65. С учетом обстоятельств настоящего дела Европейский суд полагает, что основную проблему в нем представляет предполагаемое нарушение права заявителя на свободу выражения мнения. Поэтому он считает целесообразным рассмотреть жалобы заявителя с точки зрения статьи 10 Конвенции.
66. Принимая во внимание, что заявитель являлся действующим офицером, Европейский суд напоминает, что право на свободу выражения мнения, гарантированное статьей 10 Конвенции, распространяется на военнослужащих в числе прочих лиц, находящихся под юрисдикцией государств-участников. Сведения, разглашение которых вменялось заявителю, не выходили за пределы сферы действия статьи 10 Конвенции, которая не ограничена определенными категориями сведений, идей или форм выражения (см. Постановление Европейского суда от 16 декабря 1992 г. по делу "Хаджианастассиу против Греции" (Hadjianastassiou v. Greece), § 39, Series A № 252). Европейский суд поэтому убежден, что положения статьи 10 Конвенции применимы к настоящему делу и что наказание, назначенное заявителю, представляло собой вмешательство в его право на свободу выражения мнения. Такое вмешательство нарушает статью 10 Конвенции, кроме случаев, когда оно было "предусмотрено законом", преследовало одну или более законных целей, предусмотренных пунктом 2 статьи 10 Конвенции, и было "необходимым в демократическом обществе" для достижения указанных целей.
1. Было ли вмешательство законным
67. Европейский суд напоминает, что выражение "предусмотрено законом" в значении пункта 2 статьи 10 Конвенции требует прежде всего, чтобы спорная мера имела некую основу в национальном законодательстве; однако оно также касается качества рассматриваемого закона, требует, чтобы он был доступен заинтересованному лицу, позволяя ему предвидеть последствия своих действий, и достаточно ясен.
a) Правовая основа в Российской Федерации
68. Что касается первого аспекта, Европейский суд отмечает, что Конституция Российской Федерации от 12 декабря 1993 г. в части 4 статьи 29 указывает, что "перечень сведений, содержащих государственную тайну, определяется федеральным законом". До 9 октября 1997 г. статья 5 Закона "О государственной тайне", который был принят на несколько месяцев ранее Конституции Российской Федерации, лишь содержала ссылку на перечень сведений, которые "могут быть" отнесены к государственной тайне в установленном порядке. Правом отнесения сведений к государственной тайне наделялись руководители органов государственной власти, и правом утвердить такой перечень наделялся Президент. Последний принял соответствующий Указ от 30 ноября 1995 г. Статья 5 Закона "О государственной тайне" была изменена 6 октября 1997 г. путем включения Перечня сведений, содержащих государственную тайну, и изменение было опубликовано и вступило в силу 9 октября 1997 г. (см. § 38 - 43 настоящего Постановления).
69. С учетом изложенного, заявитель предполагал, что необходимо выделение двух последовательных периодов: с 11 сентября 1997 г. (дата, в которую заявитель собрал спорные сведения) по 8 октября 1997 г.; и с 9 октября 1997 г. (дата вступления в силу изменений к Закону "О государственной тайне") по 20 ноября 1997 г., когда заявитель был задержан. Власти Российской Федерации и суды страны, со своей стороны, полагали, что различие было несущественным, поскольку преступление, за которое был осужден заявитель, носило "длящийся характер" и каралось законом, действовавшим на момент его прекращения властями. Однако их основной довод состоял в том, что действия заявителя являлись преступлением в любом случае, даже до 9 октября 1997 г. Европейский суд, таким образом, начнет с исследования правовой основы для осуждения заявителя в два указанных периода.
i) 11 сентября - 8 октября 1997 г.
70. Насколько затрагивается первый период, стороны не пришли к единому мнению по вопросу о том, имело ли осуждение заявителя за вменяемое ему преступление формальную основу в национальном праве или были ли действия заявителя наказуемыми в соответствии с действовавшим в то время российским законодательством. Заявитель утверждал, что в рассматриваемый период такая основа отсутствовала, поскольку Закон "О государственной тайне" содержал лишь перечень сведений, которые "могли быть отнесены к государственной тайне", а не являлись "содержащими государственную тайну", тогда как утверждение такого перечня Указом Президента № 1203 от 30 ноября 1995 г. противоречило части 4 статьи 29 Конституции Российской Федерации, которая ясно требовала, чтобы такой перечень был определен федеральным законом. Власти Российской Федерации настаивали на том, что Закон "О государственной тайне" от 21 июля 1993 г. и Указ Президента № 1203 от 30 ноября 1995 г. составляли достаточную правовую основу для осуждения заявителя за вменяемое ему преступление в течение рассматриваемого периода, с учетом того что оба документа были надлежащим образом опубликованы и доступны ему.
71. Европейский суд отмечает, что, в соответствии с частью 4 статьи 29 Конституции Российской Федерации, перечень сведений, содержащих государственную тайну, определяется федеральным законом. Указанное конституционное положение предполагало, что в отсутствие такого закона отсутствовала правовая основа для уголовного преследования лица за разглашение государственной тайны. Однако Закон "О государственной тайне" в редакции, действовавшей в рассматриваемый период, лишь перечислял сведения, которые могут быть отнесены к государственной тайне, - а не содержащие государственную тайну - и, следовательно, нельзя сказать, что он ясно предусматривал перечень таких сведений. С другой стороны, в рассматриваемый период такой перечень был определен Указом Президента № 1203 от 30 октября 1995 г. Суды страны приводили эти два нормативных акта как основу для осуждения заявителя. Вопрос, который подлежит разрешению в настоящем деле, таким образом, заключается в том, может ли быть установлена, в свете применимых требований Конституции Российской Федерации, достаточная правовая основа для предполагаемого вмешательства в право заявителя, предусмотренное статьей 10 Конвенции, в ситуации, когда ссылка в федеральном законе на перечень сведений, которые "могут быть" отнесены к государственной тайне, была детализирована в Указе Президента РФ - нормативном акте меньшей юридической силы по сравнению с законом.
72. Государство-ответчик выдвинуло довод, согласно которому Конституционный Суд Российской Федерации (далее - Конституционный Суд) в своем Постановлении от 20 декабря 1995 г. сделал вывод о том, что требования части 4 статьи 29 Конституции Российской Федерации были исполнены Законом "О государственной тайне" от 21 июля 1993 г. При обстоятельствах настоящего дела Европейский суд не считает необходимым обращаться к вопросу о том, мог ли в рассматриваемый период Закон "О государственной тайне" сам по себе составлять достаточную правовую основу для осуждения заявителя, так как в любом случае он был применен в его деле не самостоятельно, а во взаимосвязи с Указом Президента от 30 ноября 1995 г.
73. Европейский суд также напоминает, что, согласно его устоявшейся прецедентной практике, концепция "закона" должна пониматься в его "сущностном" смысле, а не только в "формальном". Он, таким образом, включает все, что составляет писаное право, включая подзаконные акты и судебные решения, толкующие их (см. Постановление Европейского суда по делу "Ассосьясьон Экин" против Франции" (Association Ekin v. France), жалоба № 39288/98, § 46, ECHR 2001-VIII). В настоящем деле Европейский суд отмечает, что Конституция Российской Федерации установила принцип, согласно которому перечень секретных сведений определяется федеральным законом, и что впоследствии в Закон "О государственной тайне" были внесены изменения в целях его приведения в соответствие с указанным конституционным требованием. Не вызывает сомнений, что в период с 12 декабря 1993 г., когда вступила в силу Конституция Российской Федерации, по 9 октября 1997 г., когда вступили в силу изменения в Закон "О государственной тайне", имелась настоятельная потребность в нормативном акте, который обеспечивал бы компетентные органы правовой основой "для исполнения их обязанностей по защите безопасности государства, общества и личности" (см. § 41 настоящего Постановления). Европейский суд склонен считать, что российские власти оправданно отреагировали на эту потребность путем принятия Указа Президента РФ - порядок утверждения такого нормативного акта менее сложен и требует меньше времени по сравнению с федеральным законом - учитывая, в частности, их свободу усмотрения в сфере регулирования защиты государственной тайны (см. Постановление Большой палаты по делу "Штоль против Швейцарии" (Stoll v. Switzerland), жалоба № 69698/01, § 107, ECHR 2007-...). Принятый Указ четко предусматривал категории сведений, содержащих государственную тайну, и был доступен публике, так что любое лицо, включая заявителя, могло соответственно регулировать свои действия.
74. Европейский суд также отмечает, что в поддержку своего довода о том, что Закон "О государственной тайне" в первоначальной редакции и Указ Президента РФ № 1203 от 30 ноября 1995 г. не могли рассматриваться в качестве надлежащей правовой основы для его осуждения, заявитель ссылался на два решения Верховного суда России по двум другим уголовным делам, касающимся разглашения государственной тайны, а именно по делам Никитина и Моисеева, в которых Верховный суд последовательно указывал, что перечень сведений, содержащих государственную тайну, должен быть определен федеральным законом и что такой перечень впервые был определен Федеральным законом от 6 октября 1997 г., которым были внесены изменения в Закон "О государственной тайне".
75. Поскольку заявитель ссылался на дело Никитина, Европейский суд отмечает довод властей Российской Федерации о том, что преступления, вмененные Никитину, были совершены в августе и сентябре 1995 г., когда Указ Президента РФ № 1203 еще не вступил в силу. Суд первой инстанции в приговоре от 29 декабря 1999 г. прямо ссылался на это обстоятельство как на основание для оправдания Никитина, указав, что отнесение сведений к государственной тайне до 30 ноября 1995 г. было произвольным и не основанным на законе. Однако представляется, что суд первой инстанции не сомневался в том, что с указанной даты имелась достаточная правовая основа для уголовного преследования за разглашение государственной тайны. Действительно, суд первой инстанции отметил, что соответствующее требование части 4 статьи 29 Конституции Российской Федерации было исполнено в полном объеме лишь при вступлении в силу изменения от 6 октября 1997 г., но он также последовательно указывал, что Закон "О государственной тайне" в первоначальной редакции, примененный во взаимосвязи с Указом Президента от 30 ноября 1995 г., мог составлять надлежащую правовую основу для предъявления обвинений в разглашении государственной тайны (см. § 45 настоящего Постановления).
76. Рассматривая дело в кассационной инстанции, Верховный суд подтвердил, что в период, когда Никитин совершал свои деяния, отсутствовал перечень сведений, содержащих государственную тайну, и, следовательно, сведения, которые он собрал и раскрыл, не могли быть признаны содержащими государственную тайну. Действительно, суд кассационной инстанции также отметил, что такой перечень впервые был определен в момент вступления в силу изменений от октября 1997 г. в Закон "О государственной тайне"; однако он не выразил мнения относительно того, могло ли быть достаточным для уголовного преследования за разглашение государственной тайны до вступления в силу изменений применение Закона "О государственной тайне" во взаимосвязи с Указом Президента РФ от 30 ноября 1995 г. (см. § 46 настоящего Постановления).
77. Во-вторых, что касается дела Моисеева, последний обвинялся в преступлениях, охватывавших период с 1992 - 1993 годов по июль 1998 г. В Определении Верховного суда от 25 июля 2000 г. по делу Моисеева, на которое ссылался заявитель, указывалось, что суд первой инстанции не установил точное время совершения преступлений, и что, следовательно, было неясно, какие из этих преступлений были совершены в период, когда Закон "О государственной тайне" отвечал требованиям части 4 статьи 29 Конституции Российской Федерации. Как и по делу Никитина, Верховный суд не сделал выводов, касающихся Указа Президента РФ от 30 ноября 1995 г. (см. § 47 настоящего Постановления). Европейский суд поэтому не убежден, что решения суда, на которые ссылался заявитель, имеют прямое отношение к его ситуации или что они должны толковаться предложенным им способом, особенно те, которые указывают, что Закон "О государственной тайне" в первоначальной редакции и Указ Президента РФ от 30 ноября 1995 г. составляли достаточную правовую основу для осуждения.
78. Наконец, Европейский суд отмечает, что национальные суды в деле заявителя последовательно ссылались на Закон "О государственной тайне" и Указ Президента РФ от 30 ноября 1995 г. как на основу для осуждения заявителя. Он напоминает в этой связи, что толкование и применение национального законодательства является задачей, прежде всего, национальных властей, особенно судов, и что Европейский суд не выражает несогласия с ними, кроме случаев, когда их толкование представляется произвольным или явно необоснованным. С учетом изложенного, Европейский суд не усматривает оснований дл отхода от толкования, данного судами страны. Поэтому он полагает, что Закон "О государственной тайне" от 21 июля 1993 г., перечисляющий категории сведений, которые могут быть отнесены к государственной тайне, дополненный Указом Президента РФ № 1203 от 30 ноября 1995 г., определяющим сведения, содержащие государственную тайну, с достаточной ясностью - оба документа являлись общедоступными, позволяя заявителю предвидеть последствия своих действий - составлял достаточную правовую основу для вмешательства в права заявителя, предусмотренные статьей 10 Конвенции, в отношении периода с 11 сентября по 8 октября 1997 г.
ii) 9 октября - 20 ноября 1997 г.
79. Что касается второго периода, Европейский суд отмечает, что сторонами не оспаривается, что Закон "О государственной тайне" с изменениями составлял правовую основу для осуждения заявителя.
iii) В целом
80. Учитывая вышеизложенное, Европейский суд находит, что имелась достаточная правовая основа для осуждения заявителя в течение всего периода с 11 сентября по 20 ноября 1997 г. Кроме того, Европейский суд придает значение неоспариваемому наличию такой основы на 20 ноября 1997 г., что, учитывая длящийся характер преступления, было достаточно согласно национальному законодательству, чтобы квалифицировать действия заявителя в рамках положения Уголовного кодекса, применимого к его делу.
b) Качество закона
81. Заявитель также жаловался, что вывод судов страны, согласно которому сведения, собранные им, содержали государственную тайну, был основан на Приказе № 055 министра обороны, секретном и поэтому недоступном документе, на который ссылались эксперты в своем Заключении от 14 сентября 2001 г., что привело к расширительному толкованию и избыточно широкому применению Закона "О государственной тайне" и Указа Президента РФ № 1203. Он настаивал на том, что при таких обстоятельствах он не мог предвидеть, что сведения, собранные им, являлись секретными и что его действия были уголовно наказуемы. Власти Российской Федерации признали, что Приказ министра, на который ссылался заявитель, был применен в его деле, но утверждали, что он использовался лишь для оценки степени важности и секретности сведений, собранных заявителем, а не для определения того, содержали ли эти сведения государственную тайну.
82. Заявитель, по существу, оспаривал, что национальное законодательство, примененное в его деле, отвечало критерию предсказуемости и доступности, или, иными словами, что его осуждение было "законным" в значении статьи 10 Конвенции. В этой связи Европейский суд отмечает, во-первых, что, как уже было указано выше, Закон "О государственной тайне" во взаимосвязи с Указом Президента РФ № 1203 сам по себе был достаточно ясным, чтобы позволить заявителю предвидеть последствия своих действий. Поскольку заявитель жаловался на расширительное и поэтому непредсказуемое толкование указанных нормативных актов национальными судами, которые предположительно ссылались на неопубликованный Приказ министра, из фактов настоящего дела следует, что заявитель, в силу своей должности, имел доступ к Приказу № 055, знакомился с ним и дал соответствующую расписку осенью 1996 года (см. § 19 настоящего Постановления), то есть до совершения вменяемых ему преступлений. На основании изложенного Европейский суд отклоняет довод заявителя, согласно которому национальное законодательство, примененное в его деле, не отвечало требованиям доступности и предсказуемости.
83. В целом Европейский суд убежден, что при обстоятельствах настоящего дела национальное законодательство отвечало качественным требованиям доступности и предсказуемости, в связи с чем предполагаемое вмешательство в права заявителя, предусмотренные статьей 10 Конвенции, было законным в значении Конвенции.
2. Преследовало ли вмешательство законную цель
84. Европейский суд также без колебаний признает, что обжалуемая мера преследовала законную цель, а именно цель защиты интересов национальной безопасности.
3. Было ли вмешательство
необходимым в демократическом обществе
85. Что касается соразмерности рассматриваемого вмешательства, Европейский суд отмечает прежде всего, что довод заявителя о том, что его умысел на передачу спорных сведений не был доказан и что указанные сведения могли быть обнаружены в общедоступных источниках, представляется неубедительным. Национальные суды тщательно исследовали каждый довод заявителя и подкрепили свои выводы рядом доказательств. Они ссылались, в частности, на несколько записей телефонных разговоров заявителя с подданным Японии, доказывающих его намерение передать указанные сведения Т.О. (см. § 22 и 32 настоящего Постановления). Суды страны также рассмотрели надлежащим образом и отклонили как неубедительный довод заявителя о том, что сведения, собранные им, были общедоступны. Так, они критически оценили заключение экспертизы от 14 сентября 2001 г., сопоставив выводы экспертов с иными материалами дела, и отклонили указанные выводы о секретности сведений, которые могли быть обнаружены в открытых источниках, таких как военный справочник или доклад организации "Гринпис" (см. § 26 настоящего Постановления). В отношении сведений, собранных заявителем, они отметили, однако, что эти сведения не были опубликованы (см. § 32 настоящего Постановления).
86. Европейский суд также не может не согласиться с доводами национальных судов и властей Российской Федерации о том, что заявитель, как состоящий на действительной военной службе, был связан обязательством осмотрительности во всем, что касалось исполнения им своих обязанностей (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу "Хаджианастассиу против Греции", § 46). Европейский суд также полагает, что разглашение сведений, касающихся военных учений, которые собрал и хранил заявитель, могло нанести значительный ущерб национальной безопасности. Заявитель действительно не передал спорные сведения иностранному гражданину; с другой стороны, Европейский суд принимает во внимание тот факт, что назначенное ему наказание было крайне мягким, намного ниже низшего предела, установленного законом, а именно четыре года лишения свободы по сравнению с 12 - 20 годами лишения свободы с конфискацией имущества (см. § 28 и 37 настоящего Постановления).
87. В целом Европейский суд отмечает, что заявитель осужден как лицо, состоящее на действительной военной службе, а не как журналист, за государственную измену в форме шпионажа в связи со сбором и хранением с намерением передать иностранному гражданину сведения военного характера, содержавшие государственную тайну. Материалы, имеющиеся в распоряжении Европейского суда, свидетельствуют о том, что суды страны тщательно исследовали обстоятельства дела заявителя, рассмотрели доводы сторон и основали свои выводы на различных доказательствах. Их решения представляются разумными и обоснованными. В конечном счете Европейский суд полагает, что национальные суды не вышли за рамки свободы усмотрения, которой должны располагать национальные власти в сфере национальной безопасности (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу "Хаджианастассиу против Греции", § 47). Доказательства не свидетельствуют об отсутствии разумных отношений соразмерности между использованными мерами и преследуемой законной целью. В материалах дела ничто не поддерживает довод заявителя о том, что его осуждение было избыточно широким или политически мотивированным либо что он был наказан за какие-либо свои публикации.
88. С учетом изложенного Европейский суд находит, что отсутствовало нарушение требований статьи 10 Конвенции в настоящем деле.
89. Европейский суд также отмечает, что жалобы заявителя на основании статьи 7 Конвенции касаются тех же фактов, что были рассмотрены с точки зрения статьи 10 Конвенции. Учитывая свои выводы на основании последней, Европейский суд полагает, что отсутствует необходимость отдельного рассмотрения указанных жалоб.
НА ОСНОВАНИИ ИЗЛОЖЕННОГО СУД:
1) постановил шестью головами "за" и одним "против", что требования статьи 10 Конвенции нарушены не были;
2) постановил единогласно, что отсутствует необходимость рассматривать отдельно жалобу заявителя на нарушение статьи 7 Конвенции.
Совершено на английском языке, уведомление о Постановлении направлено в письменном виде 22 октября 2009 г. в соответствии с пунктами 2 и 3 правила 77 Регламента Суда.
Председатель Палаты Суда
Христос РОЗАКИС
Секретарь Секции Суда
Серен НИЛЬСЕН
В соответствии с пунктом 2 статьи 45 Конвенции и пунктом 2 правила 74 Регламента Суда, к Постановлению прилагается несовпадающее особое мнение судьи Джорджио Малинверни.
Х.Л.Р.
С.Н.
НЕСОВПАДАЮЩЕЕ ОСОБОЕ МНЕНИЕ СУДЬИ МАЛИНВЕРНИ
В отличие от большинства я придерживаюсь мнения о том, что имело место нарушение статьи 10 Конвенции в отношении периода с 11 сентября по 8 октября 1997 г. Европейскому суду следовало буквально истолковать требование части 4 статьи 29 Конституции Российской Федерации и установить, что в отсутствие федерального закона, удовлетворяющего этому требованию, в национальном законодательстве не имелось надлежащей основы для осуждения заявителя.
Причины, вызывающие у меня серьезные сомнения в том, что Закон "О государственной тайне" в первоначальной редакции может сам по себе представлять правовую основу для осуждения заявителя, являются следующими.
Во-первых, Верховный суд России в своих Кассационных определениях по делам Никитина и Моисеева от 17 апреля и 25 июля 2000 г. соответственно, отметил, что требования части 4 статьи 29 Конституции Российской Федерации были соблюдены только после внесения изменений от 6 октября 1997 г. в Закон "О государственной тайне" (см. § 46 и 47). Кроме того, тот факт, что 30 октября 1995 г. Президент Российской Федерации издал Указ № 1203 о перечне сведений, содержащих государственную тайну, позволяет предположить, что российские власти признавали наличие правового пробела в этой сфере.
Что касается Указа Президента РФ № 1203, действительно этот нормативный акт, официально опубликованный и общедоступный, утвердил перечень сведений, содержащих государственную тайну. Тем не менее я не убежден, что соответствующие конституционные требования были удовлетворены введением в действие этого нормативного акта, с учетом того что часть 4 статьи 29 Конституции Российской Федерации содержала прямую ссылку на "федеральный закон" - нормативный акт, принятый национальным парламентом в рамках законодательного процесса, - а не на подзаконные акты, такие как президентские указы или правительственные постановления. Тот факт, что впоследствии в Закон "О государственной тайне" были внесены необходимые изменения для приведения его в соответствие с частью 4 статьи 29 Конституции Российской Федерации, по моему мнению, указывает, что российские власти сами не считали, что соответствующие требования Конституции Российской Федерации исполнены принятием Указа Президента.
С учетом изложенных соображений я не могу заключить, что Закон "О государственной тайне" в его первоначальной редакции и Указ Президента от 30 ноября 1995 г. могли рассматриваться в качестве достаточной правовой основы для предполагаемого вмешательства в права заявителя, предусмотренные статьей 10 Конвенции в отношении периода с 11 сентября по 8 октября 1997 г.
EUROPEAN COURT OF HUMAN RIGHTS
FIRST SECTION
CASE OF PASKO v. RUSSIA
(Application No. 69519/01)
JUDGMENT<*>
(Strasbourg, 22.X.2009)
--------------------------------
<*>This judgment will become final in the circumstances set out in Article 44 § 2 of the Convention. It may be subject to editorial revision.
In the case of Pasko v. Russia,
The European Court of Human Rights (First Section), sitting as a Chamber composed of:
Christos Rozakis, President,
Nina {Vajic}<*>,
--------------------------------
<*>Здесь и далее по тексту слова на национальном языке набраны латинским шрифтом и выделены фигурными скобками.
Anatoly Kovler,
Elisabeth Steiner,
Khanlar Hajiyev,
Giorgio Malinverni,
George Nicolaou, judges,
and {Soren} Nielsen, Section Registrar,
Having deliberated in private on 1 October 2009,
Delivers the following judgment, which was adopted on that date:
PROCEDURE
1. The case originated in an application (No. 69519/01) against the Russian Federation lodged with the Court under Article 34 of the Convention for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms ("the Convention") by a Russian national, Mr Grigoriy Mikhaylovich Pasko ("the applicant"), on 20 January 2001.
2. The applicant was represented by Mr F. Elgesem, a lawyer practising in Oslo. The Russian Government ("the Government") were initially represented by Mr P. Laptev, former Representative of the Russian Federation at the European Court of Human Rights, and subsequently by their Representative, Mr G. Matyushkin.
3. The applicant complained, in particular, of his conviction on the basis of retrospective application of the relevant law and of a violation of his freedom of expression. He relied on Articles 7 and 10 of the Convention.
4. By a decision of 28 August 2008, the Court declared the application partly admissible.
5. The Chamber having decided, after consulting the parties, that no hearing on the merits was required (Rule 59 § 3 in fine), the parties replied in writing to each other"s observations.
THE FACTS
I. The circumstances of the case
6. The applicant was born in 1962 and lives in Vladivostok.
7. At the material time the applicant was a Navy officer and worked as a military journalist on the Russian Pacific Fleet"s newspaper Boyevaya Vakhta ("Battle Watch"). The applicant"s articles mainly focused on problems of environmental pollution and other issues related to the activity of the Russian Pacific Fleet.
8. According to the applicant, he also worked, on a freelance basis, for a Japanese TV station, NHK, and a Japanese newspaper, Asahi Simbun, and supplied their representatives, in particular accredited correspondents Mr T.Dz. and Mr T.O. with openly available information and video footage. The Government submitted in this connection, with reference to witness statements from the editor and deputy editor of Boyevaya Vakhta, that the applicant had not been entrusted with any task of cooperating with Mr T.O., apart from assisting the latter in visiting Russian military units and apprising him of the professional activities of Boyevaya Vakhta. According to the Government, any further contacts with Mr T.O. were maintained by the applicant of his own volition, and he did not report to his superiors on such contacts. The applicant insisted that his superiors had been aware of and accepted his contacts with Japanese journalists.
A. The applicant"s arrest and pre-trial detention
9. On 13 November 1997 customs officers at Vladivostok Airport searched the applicant, who was about to leave on an official trip to Japan, and seized a number of his papers, on the ground that they allegedly contained classified information. Thereafter the applicant was allowed to continue his trip.
10. On 20 November 1997 the Federal Security Service (Федеральная служба безопасности - "the FSB") brought criminal proceedings against the applicant in connection with the above episode, and apprehended him on his return from Japan. The applicant was then escorted to pre-trial detention centre IZ 20/1 in Vladivostok, where he was detained until his first conviction on 20 July 1999.
11. During the night of 20 to 21 November 1997 the FSB searched the applicant"s flat and seized his personal computer and a number of documents. The applicant"s computer was returned to him some time later.
12. On 28 November 1997 the applicant was formally charged with treason through espionage. These charges were based on a preliminary expert opinion given by the Headquarters" 8th Department of the Pacific Fleet (Восьмое управление штаба Тихоокеанского флота), which concluded that some of the documents seized on 13 and 20 November 1997 contained State secrets.
B. The applicant"s indictment
13. On 29 September 1998 a bill of indictment was served on the applicant. It stated that the applicant had committed treason, through espionage, by having collected, kept and transmitted ten items of information classified as secret to two Japanese nationals in the period between 1996 and 20 November 1997. The information in question included a draft article by the applicant on the decommissioning of Russian nuclear submarines, a copy of a report on the financial situation of the Pacific Fleet, a copy of several pages of a manual on searching for and rescuing space craft by the Navy, a report on decommissioning and keeping afloat of Russian nuclear submarines, a questionnaire on re-processing of liquid rocket fuel, a list of accidents on Russian nuclear submarines, a copy of several pages of a report on decommissioning of weapons and armaments, a map of the territory of military unit No. 40752, and handwritten notes made by the applicant at a meeting held at the headquarters of the Pacific Fleet on 11 September 1997. The indictment further stated that the applicant had orally divulged information concerning the time and place of the departure of a trainload of spent nuclear fuel.
14. The indictment was based on reports of 22 December 1997 and 14 March 1998 prepared by four expert groups appointed by the General Headquarters" 8th Department of the Ministry of Defence (Восьмое управление Генштаба Министерства обороны).
C. First round of court proceedings
15. By a judgment of 20 July 1999 the Pacific Fleet Military Court reclassified the offence and convicted the applicant of abuse of power, having found it unproven that the applicant had actually transmitted State secrets to foreign nationals. The applicant was sentenced to three years" imprisonment. By virtue of an Amnesty Act of 18 June 1999 the applicant was discharged from serving this sentence and released in the courtroom.
16. The applicant, his lawyers and the prosecuting party appealed against the first-instance judgment.
17. On 21 November 2000 the Military Section of the Supreme Court of Russia (Военная коллегия Верховного суда РФ - "the Supreme Court") quashed the judgment of 20 July 1999 on the grounds of the trial court"s failure to establish the essential circumstances of the case and its inconsistent conclusions and wrongful application of the law. The case was remitted to the Pacific Fleet Military Court for a fresh examination.
D. Second round of court proceedings
1. Proceedings before the trial court
18. On an unspecified date, following the Pacific Military Court"s request, the General Headquarters" 8th Department of the Ministry of Defence appointed seven experts and the Ministry of Nuclear Energy appointed an expert. The experts were asked whether the items of information listed in the indictment contained State secrets.
19. On 14 September 2001 the experts submitted their report, stating that three out of the ten items in question were of "restricted distribution", whilst the other seven contained State secrets. According to the applicant, in defining whether the disclosed information contained State secrets, the experts had applied the Ministry of Defence"s unpublished Decree No. 055 of 10 August 1996, Presidential Decree No. 1203:95 of 30 November 1995 and section 5 of the State Secrets Act, enacted on 21 July 1993 and amended on 6 October 1997. In the applicant"s submission, he had access to Decree No. 055, read it and signed a document to the effect that he had read it in the autumn of 1996.
20. On 25 December 2001 the Pacific Fleet Military Court convicted the applicant of treason through espionage under Article 275 of the Russian Criminal Code.
21. As regards the actus reus of the offence, the court found that in 1996 - 1997 the applicant had established friendly relations with a Japanese journalist, Mr T.O., and provided him with information, at the latter"s requests, in exchange for regular payments. In August - September 1997, in his telephone conversations with the applicant, Mr T.O. had repeatedly expressed his interest in the military exercises that were being conducted by the Pacific Fleet at that time, especially their particular features and any differences from previous exercises. The judgment further stated:
"On 10 September 1997, on an official invitation, [the applicant], as a representative of the Boyevaya Vakhta newspaper, attended a meeting of the Military Council of the Pacific Fleet, where he learned that an appraisal of the results of the military exercises of the Pacific Fleet was scheduled for 11 September 1997.
On 11 September 1997 [the applicant], with the intention of obtaining classified information on the said exercises and subsequently transferring it to [Mr T.O.], arrived at the headquarters of the Pacific Fleet. Although he was not included in the list of persons authorised to participate in the appraisal of the tactical training exercises, the applicant attended the meeting and collected information disclosing the actual names of highly critical and secured military formations and units, including military-intelligence units, that had taken part in the exercises and information disclosing the means and methods of protection of classified data by radio electronic warfare units that had participated in the exercises. Under section 5 paragraphs 1 (6) and 4 (5) of the State Secrets Act of the Russian Federation (No. 5485-1) of 21 July 1993, as amended by Federal Law No. 131-FZ of 6 October 1997, paragraphs 13 and 77 of the List of Information classified as State Secrets approved by Decree No. 1203 of the President of the Russian Federation of 30 November 1995, [the impugned information] was classified as State secrets.
For the same purpose, namely for communicating it to [Mr T.O.], the applicant then unlawfully kept this information... On 20 November 1997 the handwritten notes made by [the applicant] during [the meeting of 11 September 1997] were found and seized at his place of residence.
...
According to a report by a forensic expert, the handwritten text in those notes was made by [the applicant], which the latter has not denied in court."
22. The court based its findings on statements by a number of witnesses, five recordings of the applicant"s telephone conversations with Mr T.O. made by the FSB in June - September 1997, and the expert report of 14 September 2001, insofar as it stated that the applicant"s handwritten notes contained information classified as secret. In particular, the court noted with regard to the expert report of 14 September 2001:
"... The experts concluded that [the applicant"s] notes contained, in summary fashion, information on the composition of the groups of the naval forces which had taken part in the exercises, [such information] disclosing the actual names of highly critical and secured military formations and units, including military intelligence units, which constituted a State secret under section 5, paragraph 1 (6) of the State Secrets Act of the Russian Federation (No. 5485-1) of 21 July 1993, as amended by Federal Law No. 131-FZ of 6 October 1997 and paragraph 13 of the List of Information constituting State Secrets, approved by Decree No. 1203 of the President of the Russian Federation of 30 November 1995.
Also, the experts concluded that [the applicant"s handwritten notes] in summary fashion... disclosed information on the activities of radio electronic warfare units, and notably on means and methods of protection of classified data, which constituted a State secret under section 5, paragraph 4 (5) of the State Secrets Act of the Russian Federation, No. 5485-1 of 21 July 1993, as amended by Federal Law No. 131-FZ of 6 October 1997 and paragraph 77 of the List of Information classified as State Secrets, approved by Decree No. 1203 of the President of the Russian Federation of 30 November 1995.
...
... The court finds that [the experts"] conclusions that [the applicant"s] notes on the exercises contain information disclosing the actual names of highly critical and secured military formations and units of the Pacific Fleet, including military intelligence units and [information on] specific activities of radio electronic warfare units... which constitutes State secrets, are consistent, well-reasoned and based on a correct application of the legislation..."
23. The applicant confirmed that he had attended the meeting of 11 September 1997 and made summary notes of speeches and reports of its participants, but pleaded not guilty and argued that he had lawfully attended the said meeting, since he had the right to receive and impart information as a journalist. The applicant insisted that he had had no intention of transferring this information to Mr T.O. and had kept it in order to enrich his own knowledge on the latest developments in the Navy and to inform his subordinates thereof, and to report on the results of the military exercises in the Boyevaya Vakhta newspaper. The applicant stated that all his activities had fully complied with Russian legislation.
24. As regards the applicant"s argument that he had the right to freedom of expression, and was therefore entitled to attend the meeting of 11 September 1997, the court noted that the right to information was not absolute and could be limited by law for the protection of national security. Under national law, military personnel"s right to information was limited in the interests of military service and, in particular, such personnel had an obligation not to disclose state or military secrets. As a serving officer, the applicant was bound by the legal provisions regulating the way in which servicemen accessed, collected, kept, imparted and published information classified as secret, and the way they communicated with foreign nationals.
25. The court also rejected the applicant"s argument that he had made the impugned notes with a view to their publication in Boyevaya Vakhta. In this respect the court noted that the applicant had been fully aware of the relevant regulations which prohibited publication of information disclosing the actual names of military formations and units, and there had therefore been no practical use for such information in the applicant"s publications.
26. The court further examined the conclusions of the expert report of 14 September 2001 in respect of the other items of information imputed to the applicant, compared them with the other materials of the case and rejected them as unreliable. In particular, the court stated that some of the pieces of information imputed to the applicant, including the list of accidents on Russian nuclear submarines and the map of the territory of military unit No. 40752, could be found in public sources, such as a military reference book on submarines, or a Greenpeace report. In this respect the court noted that receiving, keeping and disseminating publicly accessible information was not punishable under the Russian legislation in force and that there was no practical need to classify information which could be found in public sources.
27. The court thus acquitted the applicant of all the other charges listed in the indictment, some of them having been waived by the prosecuting party.
28. In view of the fact that the applicant had a minor child, no criminal record and positive professional references and decorations, and given that his offence had caused no damage, since he had not transferred the impugned information, the court referred to the "special-circumstances" clause of Article 64 of the Russian Code of Criminal Procedure and sentenced the applicant to a term below the statutory minimum, namely, four years" imprisonment in a strict-security correctional colony, and deprivation of a military rank.
2. Appeal proceedings
29. In their appeal submissions the defence complained, inter alia, that the experts who had drafted the report of 14 September 2001 had relied on unpublished Decree No. 055 of the Ministry of Defence in asserting the classified nature of the impugned information. The defence argued that the use of Decree No. 055 by the experts had resulted in the incorrect application of the State Secrets Act by the first-instance court. They further argued that the State Secrets Act had been applied retrospectively, since there had been no list of information constituting State secrets at the time of the commission of the offence in question. The defence also contended that, in any event, the information contained in the applicant"s notes had been accessible from public sources.
30. On 25 June 2002 the Supreme Court of Russia upheld the applicant"s conviction on appeal, having excluded a reference to the unlawfulness of his presence at the meeting of 11 September 1997 and to the general unlawfulness of his off-duty contacts with foreign nationals.
31. The Supreme Court noted that the question whether the applicant"s handwritten notes had contained State secrets had been thoroughly and objectively examined in the first-instance judgment. It confirmed that the trial court had based its judgment on the expert report of 14 September 2001, which had stated that "information disclosing the actual names of highly critical and secured military formations and units and information on the presence among the participants in the military exercises of the military intelligence units and information on the means and methods of protection of classified data [constituted] State secrets under section 5, paragraphs 1 (6) and 4 (5) of the State Secrets Act of the Russian Federation (No. 5485-1) of 21 July 1993, as amended by Federal Law No. 131-FZ of 6 October 1997, paragraphs 13 and 77 of the List of Information classified as State Secrets, approved by Decree of the President of the Russian Federation No. 1203 of 30 November 1995, and paragraphs 129 and 240-1 of... Decree of the Ministry of Defence No. 055". The appellate court further noted that, when assessing the expert report of 14 September 2001, the trial court had rejected a number of its conclusions in which the experts had groundlessly stated that some of the impugned items of information had contained State secrets. The Supreme Court thus concluded that the first-instance court had critically assessed the expert report of 14 September 2001 and had only relied on those conclusions which had been objectively confirmed during the trial.
32. The Supreme Court also upheld the first-instance finding that the applicant"s intent to transfer the impugned information to Mr T.O. had been proved by the recordings of his telephone conversations with the latter. The court further rejected the applicant"s argument that the information in his handwritten notes could have been found in public sources. In that connection it stated - with reference to the trial court"s finding - that "no data concerning the actual names of highly critical and secured military units, ships and formations, and, in particular, military intelligence units, the means and methods of radio electronic warfare, as contained in [the applicant"s] handwritten notes, [was] openly published".
33. The court also rejected the applicant"s argument that Decree No. 055 had been unlawfully applied in his case, holding that this decree had been operative on the date that the applicant had committed his offence and was still in force.
34. Finally, as regards the applicant"s argument that the law had been applied retrospectively in his case, the Supreme Court noted:
"According to the decision of the Constitutional Court of Russia of 20 December 1995,... the requirements of Article 29 § 4 of the Constitution of the Russian Federation are implemented in the State Secrets Act of the Russian Federation of 21 July 1993, which defines the notion of State secrets and lists the information classifiable as State secrets. Later, on 30 November 1995, the List of Information classified as State secrets was enacted by Decree No. 1203 of the President of the Russian Federation.
Since collecting and keeping secret information for its transfer to a foreign citizen, committed by [the applicant], [was] a continuing criminal offence which was brought to an end on 20 November 1997, the [first-instance] court rightly applied the aforementioned legal instrument as well as the State Secrets Act, as amended on 6 October 1997, in the examination of his case."
35. The applicant unsuccessfully applied for supervisory review of his conviction.
36. On 23 January 2003 the applicant was released on parole.
II. Relevant domestic law and practice
A. Criminal liability for disclosure of State secrets
37. Article 275 (High Treason) of the Russian Criminal Code, in force as of 1 January 1997, provides that high treason, that is, espionage, disclosure of State secrets, or assistance otherwise provided to a foreign state, a foreign organisation, or their representatives, by way of hostile activities undermining the external security of the Russian Federation, committed by a Russian citizen, shall be punishable by twelve to twenty years" imprisonment and confiscation of property.
B. Laws and regulations concerning State secrets
1. The Russian Constitution of 12 December 1993
38. Article 29 § 4 of the Russian Constitution provides that everyone has the right to freely search, obtain, impart, generate and disseminate information by all lawful means and that a list of information constituting State secrets is to be defined by a federal statute.
2. The Federal Law on State Secrets
(a) Period prior to 6 October 1997
39. Federal Law on State Secrets No. 5485-1 ("the State Secrets Act") was enacted on 21 July 1993 and entered into force on 21 September 1993. Section 5 provided:
"The following information may be classified as State secrets:
(1) information in the military field:
...
[information] about the location, actual names, organisational structure, armament, numerical strength of troops...
...
(4) information in the field of intelligence, counter-intelligence and operational and search activities:
...
[information] about the means and methods of protection of classified data..."
40. Section 9 set out the procedure for classifying information as State secrets. Authority to classify information was delegated to heads of State agencies. The law itself did not contain the list of such officials which was to be approved by the Russian President. The latter was also to approve the List of Information classified as State secrets, which was to be officially published. State agencies whose heads were competent to decide to classify information were to draw up extended lists of information that was to be classified as State secrets. The State Secrets Act did not specify whether such "extended lists" could be made public.
41. On 16 March, 26 and 27 October 1995 the State Duma, noting that the absence of the list of classified information "deprived the law-enforcement agencies of a legal basis for the performance of their duty to protect the security of the State, community and individuals", repeatedly petitioned the Government to prepare for the President"s approval a draft decree containing the list of classified information.
42. On 30 November 1995 the President approved Decree No. 1203 on the List of Information classified as State Secrets. Paragraphs 13 and 77 of the list provided for the classification of "information disclosing the location, actual names, organisational structure, armament and numerical strength of troops, which is not subject to open declaration in accordance with the international obligations of the Russian Federation" and "information disclosing measures which are planned and/or being carried out to protect information from unauthorised access, foreign technical intelligences services and leaks through technical channels". They also designated the Ministry of the Interior, the Ministry of Defence and several other State agencies as bodies authorised to classify such information.
(b) Period after 6 October 1997
43. On 6 October 1997 Federal Law No. 131-FZ amending the 1993 State Secrets Act was enacted. The amendment was published and became operative on 9 October 1997. Section 5 of the State Secrets Act was amended to read:
"State secrets shall include:...
(1) information in the military field:
...
[information] about the location, actual names, organisational structure, armament, numerical strength of troops...
...
(4) information in the field of intelligence, counter-intelligence and operational and search activities:
...
[information] about the means and methods of protection of classified data..."
3. Case-law of the Russian courts
44. On 20 December 1995 the Russian Constitutional Court examined the compatibility of the Criminal Code of the RSFSR, then in force, with the Russian Constitution, in so far as the former established criminal liability for State treason, and stated:
"... It follows that the State may classify as State secrets information in the field of defence and economic and other activities, disclosure of which is capable of undermining the national defence and security of the State. In this connection Article 29 § 4 of the Russian Constitution provides that the list of information constituting State secrets is to be enacted in the form of a federal statute. The State may also determine the means and methods for the protection of State secrets, including by way of establishing criminal liability for its disclosure and communication to a foreign State.
However, by virtue of the above Constitutional provision, criminal liability for disclosure of State secrets to a foreign State is justified only on condition that the list of information constituting State secrets is established in an officially published and publicly accessible federal statute. Pursuant to Article 15 § 3 of the Constitution, no law-enforcement decision, including conviction by a court, may be grounded on an unpublished legal instrument.
The requirement of Article 29 § 4 of the Russian Constitution is implemented in the State Secrets Act of 21 July 1993, which defines the notion of State secrets and lists the information classifiable as State secrets.
Accordingly, establishing criminal liability for disclosure of State or military secrets to a foreign State is not incompatible with Articles 15 § 3, 29 § 4 and 55 § 3 of the Russian Constitution."
45. On 29 December 1999 the St Petersburg City Court acquitted Mr Nikitin, a former naval officer, of charges under Articles 275 (High treason) and 283 § 1 (Divulging of information constituting State secrets) of the Russian Criminal Code (case No. 78-000-29). Mr Nikitin was accused, in particular, of having collected in August 1995, and having transferred in September 1995, information constituting State secrets. The court held as follows:
"... By virtue of the constitutional provisions, a list of information constituting State secrets was to be defined by a federal statute...
There was no such statute at the time that Mr Nikitin committed the alleged offences; Decree No. 1203 of the President of the Russian Federation of 30 November 1995 was the only legal instrument which began regulating legal relations in the field of the protection of State secrets.
...
The State Secrets Act of the Russian Federation of 21 July 1993, which was subsequently subjected to considerable amendments, constitutes the federal statute mentioned in Article 29 § 4 of the Russian Constitution.
...
However, the Russian Constitution prescribes the definition of the list of information constituting State secrets by a federal statute. This requirement of the Constitution was only complied with in full when the State Secrets Act was amended in November 1997 to include in section 5 the list of information constituting State secrets instead of the list of information which could be classified as State secrets, which was mentioned in the [original version] of the Law.
By virtue of section 9 (4) of the Act, the list of information constituting State secrets must be approved by the President.... By virtue of section 9 (4) of the Act in its version of 21 July 1993 and as amended on 6 October 1997 [the list] will be published and may be revised as and when needed.
...
An analysis of section 5 of the Act (irrespective of its different versions) indicates that [the Act] itself does not establish any degree of secrecy; in other words it does not classify any information, since it is in accordance with a special procedure provided for in section 9 of the Act that information can be classified as secret...
This also means that, in its original version, section 5 of the Act cannot serve as the sole basis for charging [a person] with espionage or disclosure of State secrets. It must be supplemented with other legal instruments.
It is [in particular] Decree No. 1203 of the Russian President of 1995 which [was] used in the present case as [a legal instrument] in addition to section 5 [of the State Secrets Act]...
The materials of the case reveal that Mr Nikitin ended his activity... in September 1995.
The Presidential Decree of 30 November 1995 had not yet entered into force...
Accordingly, section 5 of the Act (in the version that existed at the time when the defendant committed the acts imputed to him) cannot be used as a basis for bringing formal charges without supplementary legal instruments which would have formed a proper legal basis for an accusation... such legal instruments can be applied on condition that they were officially published and entered into force prior to the commission of the acts imputed to Mr Nikitin.
... In view of the above, the court finds that any citizen of the Russian Federation... does not (did not) have any real possibility of determining whether information constitutes a State secret unless such information is included in the list of information constituting a State secret defined by a federal statute or approved by a decree of the Russian President...
...
The new version of the State Secrets Act... of 6 October 1997 brought the Act into compliance with the requirements of the Constitution, and consequently, only then did it become possible to apply section 5 of the State Secrets Act independently, that is, without referring to the List of Information classified as State Secrets enacted by decree of the Russian President on 30 November 1995.
Accordingly, in the period from 12 December 1993 until 30 November 1995 there was no statutory definition of information constituting State secrets, and therefore classifying any information as secret during the period under consideration... was arbitrary and not based on law."
46. On 17 April 2000 the Supreme Court of Russia upheld Mr Nikitin"s acquittal in the following terms:
"Having acquitted Mr Nikitin for the lack of constitutive elements of a criminal offence in his acts, the [first-instance] court proceeded from the premise that between 12 December 1993 and 30 November 1995 there had been no statutory definition of information constituting State secrets, with the result that the qualification of Mr Nikitin"s acts by the investigating bodies had not been based on law.
...
By virtue of Article 29 § 4 of the Russian Constitution, which was enacted on 12 December 1993 and was in force during the period when Mr Nikitin committed the alleged offences, the list of information constituting State secrets was to be defined in a federal statute. Such a list was first defined in the federal law introducing changes and amendments to the State Secrets Act of the Russian Federation of 6 October 1997.
Taking into account that during the period when Mr Nikitin committed the alleged acts, there was no list of information constituting State secrets that met the requirements of the Constitution, the information that he had collected... and disclosed... cannot be said to have contained State secrets... As the actus reus of the offences under Articles 275 and 283 of the Criminal Code refers only to acts involving State secrets, the same acts involving other information cannot be held to be high treason and disclosure of State secrets...
...
... The [State Secrets] Act [in its 1993 version] could not have been applied to Mr Nikitin as it did not contain the list of information constituting State secrets, since section 5 of that Law referred only to information that could be classified as State secrets. However, Article 29 § 4 of the Constitution required that the said list be established in a federal statute. As section 5 of the State Secrets Act of 21 July 1993 and Article 29 § 4 of the Constitution refer to different subjects, the court cannot agree with the argument of [the prosecuting party] to the effect that the difference between these provisions is merely semantic..."
47. On 25 July 2000 the Supreme Court of Russia quashed on appeal, and remitted for a fresh examination to a trial court, the sentence of Mr Moiseyev, a former employee of the Russian Ministry of Foreign Affairs, who had been charged with offences under Article 275 of the Russian Criminal Code. It found as follows:
"In finding [the applicant] guilty of the offence under Article 275 of the Criminal Code, the [first-instance] court noted that... between early 1994 and 3 July 1998 [the applicant] had... communicated information and documents containing State secrets to the South Korean intelligence service. The [first-instance] court only gave a general list of information and documents..., without specifying which information and documents [the applicant] had communicated, and when. As the offences imputed to [the applicant] were continuous and spanned the period from 1992 - 1993 to July 1998, during which time the Russian laws evolved, the determination of these issues is of crucial importance for the case.
Pursuant to Article 29 § 4 of the Constitution... the list of information constituting State secrets was to be defined in a federal statute. Such a list was first established in the federal law of 6 October 1997 introducing changes and amendments to the State Secrets Act of the Russian Federation. Hence, until that date there was no list of information constituting State secrets that met the requirements of the Constitution. As there is no indication in the judgment about the time when [the applicant] transmitted the information and documents, it is impossible to reach the correct conclusion as to which of the offences imputed to the applicant were committed during the period when the federal law containing the list of State secrets and compatible with the requirements of the Constitution was in force."
THE LAW
Alleged violation of Articles 7 and 10 of the Convention
48. The applicant complained under Article 7 of the Convention that the domestic courts had retrospectively applied and extensively construed the State Secrets Act in his case. He further complained under Article 10 of the Convention of a violation of his freedom of expression. The applicant claimed that he had been subjected to an overly broad and politically motivated criminal persecution as a reprisal for his critical publications. In particular, he had never transferred any information containing State secrets to Mr T.O., a Japanese journalist. Nevertheless, he had been convicted for his alleged intention to transfer his handwritten notes, which had been found to contain State secrets, to Mr T.O., the only basis for such a finding being the fact that he had previously legitimately communicated information to the Japanese journalist on several occasions. The applicant further complained that in so far as his handwritten notes had been found to have contained the actual names of military formations and units and the activities of radio electronic warfare units, this information had been publicly accessible from a number of public sources, including internet sites, and that he had been unable to foresee that this information had constituted State secrets, as this finding had been based on the unpublished - and therefore inaccessible - Decree No. 055 of the Ministry of Defence. The respective Convention provisions, in their relevant parts, provide:
Article 7
"1. No one shall be held guilty of any criminal offence on account of any act or omission which did not constitute a criminal offence under national or international law at the time when it was committed...
2. This article shall not prejudice the trial and punishment of any person for any act or omission which, at the time when it was committed, was criminal according to the general principles of law recognised by civilised nations."
Article 10
"1. Everyone has the right to freedom of expression. This right shall include freedom to hold opinions and to receive and impart information and ideas without interference by public authority...
2. The exercise of these freedoms, since it carries with it duties and responsibilities, may be subject to such formalities, conditions, restrictions or penalties as are prescribed by law and are necessary in a democratic society, in the interests of national security, territorial integrity or public safety, for the prevention of disorder or crime, for the protection of health or morals, for the protection of the reputation or rights of others, for preventing the disclosure of information received in confidence, or for maintaining the authority and impartiality of the judiciary."
A. Submissions by the parties
1. The applicant
49. In so far as his complaints under Article 7 of the Convention were concerned, the applicant insisted that he had been convicted on the basis of retrospective application of the State Secrets Act. He argued, in particular, that between 11 September 1997, the date on which he had collected the information in question, and 9 October 1997, the date on which the amendment to the State Secrets Act incorporating the list of information classified as secret had become operative, there had been no such list defined in a federal statute, and therefore there had been no legal basis for his conviction for the alleged offence for that period. The applicant contended that Presidential Decree No. 1203 of 30 November 1995, approving the list of information classified as State secrets, could not be regarded as a proper legal basis for his conviction, given that Article 29 § 4 of the Constitution clearly stated that "a list of information constituting State secrets shall be defined by a federal statute". He also insisted that in the absence of such a list he had been unable to foresee that his actions had been criminally liable.
50. In that respect, the applicant relied on the case-law of the Russian courts in the cases of Nikitin v. Russia (No. 50178/99, ECHR 2004-VIII) and Moiseyev v. Russia (No. 62936/00, 9 October 2008). In particular, he pointed out that the Supreme Court of Russia in its decision of 17 April 2000, given in the case of Nikitin, and in its decision of 25 July 2000, given in the case of Moiseyev, had consistently stated that the list of information constituting State secrets should be defined in a federal statute, and that such a list had first been established in the federal law of 6 October 1997 introducing changes and amendments to the State Secrets Act of the Russian Federation.
51. The applicant further contended that the domestic courts had relied on unpublished Decree No. 055 of the Ministry of Defence, which, in his opinion, had lead to an extensive interpretation and overly broad application of the State Secrets Act. Whilst he accepted that the trial court had not referred to Decree No. 055 directly, he considered that the court had relied on it indirectly by using the expert report of 14 September 2001. According to the applicant, the report in question had established the classified nature of his handwritten notes on the basis of the above-mentioned unpublished decree. In his view, this was confirmed by the formula "the activities of radio electronic warfare units during the exercises" used by the trial court in his conviction and taken word for word from Decree No. 055, rather than from section 5 of the State Secrets Act. In the applicant"s submission, the formula employed in the Act was narrower and covered only one type of the activities of radio electronic warfare units, namely information concerning "the means and methods of protection of classified data". The applicant also pointed out that the use of Decree No. 055 in his case had been acknowledged by the appellate court, which had stated in its decision of 25 June 2002 that the expert report of 14 September 2001 had been based on the State Secrets Act, Presidential Decree No. 1203 and Ministerial Decree No. 055.
52. The applicant thus argued that, in any event, he could not have foreseen that the information which he had collected at the meeting of 11 September 1997 could have been of a classified nature, as none of the participants at the said meeting had informed the others about the secret nature of the information which had been distributed at the meeting. He also insisted that the information which he had collected and kept at home was of minor importance.
53. The applicant further maintained his complaint under Article 10 of the Convention. He insisted that the authorities had persecuted him for his journalistic activity and his publication of articles on serious environmental issues. He also contended that the impugned information could have been found in public sources, and in particular in reports by various environmental organisations, that it was of minor importance and that it could not therefore be regarded as a State secret.
2. The Government
54. The Government argued that in the applicant"s case the domestic courts had not applied the domestic law retrospectively, nor had they construed it extensively.
55. They submitted that the courts" assessment of the applicant"s actions and, consequently, his conviction had been based on Article 275 of the Russian Criminal Code, the State Secrets Act as amended on 6 October 1997 and Decree No. 1203 of the Russian President of 30 November 1995, which approved the List of Information classified as State Secrets. They referred to the decision of 25 June 2002 in which the appellate court confirmed that the trial court had lawfully applied the said legal instruments in the applicant"s case, given that the offence imputed to the applicant had been of a continuous nature, had commenced on 11 September 1997, when the applicant collected the imputed notes, and had been halted on 20 November 1997, when the notes had been seized from the applicant. According to the Government, in a situation where there was a criminal offence of a continuing nature, it was legislation in force at the moment when such an offence was halted that was applicable. The Government contended that the applicant could not but have foreseen the application of the above-mentioned legal instruments, as all of them had been duly published and had therefore been accessible to him.
56. The Government disputed the applicant"s argument that at the time when he had committed the offences imputed to him the information classified as secret had not been defined by law. In the Government"s submission, the decision of the Constitutional Court of Russia dated 20 December 1995 had established that the requirements of Article 29 § 4 of the Constitution of Russia had been fulfilled by enactment of the State Secrets Act of 21 July 1993, which had defined the notion of State secrets and listed the information classifiable as State secrets. They also submitted that, subsequently, Presidential Decree No. 1203 of 30 November 1995 had enacted the list of information classified as State secrets. The Government pointed out that, in any event, the amendment of 6 October 1997 had not changed the provisions of section 5 of the State Secrets Act which had formed the basis for the applicant"s conviction.
57. In so far as the applicant complained that the domestic courts had relied on a secret Decree No. 055 of the Ministry of Defence, which had allegedly lead to an extensive interpretation and overly broad application of the State Secrets Act, the Government contended that the said decree only defined the degree of secrecy of information classified as State secrets under federal law and had not prescribed any rules of conduct for individuals, but had been intended only for establishing the manner and criteria for defining the degree of secrecy of information classified as State secrets, and therefore had not pertained to a category of legal instruments which were to be published. The Government thus insisted that Decree No. 055 had been relied on in the applicant"s case only in so far as it had been necessary to assess the degree of importance and secrecy of the information collected by the applicant rather than for determining whether that information had constituted a State secret, this latter question having been decided on the basis of the State Secrets Act and Presidential Decree No. 1203.
58. The Government further argued that the applicant"s case was distinguishable from the Nikitin case referred to by the applicant. They pointed out that in the latter case, the offences imputed to Mr Nikitin had been committed before 5 October 1995, that is, before Presidential Decree No. 1203 had been enacted, whereas in the present case the actions imputed to the applicant had been halted on 20 November 1997, when the said decree was already in force. The Government further contended that the applicant"s reference to the case of Moiseyev was also incorrect, given that the decision of the Supreme Court of Russia on which the applicant relied had been quashed and Mr Moiseyev had been convicted of espionage in a new set of court proceedings. The Government pointed out that legal arguments concerning the allegedly retrospective application of the State Secrets Act deployed by the appellate court in its final decision in the case of Moiseyev had been similar to those of the appellate court in its decision of 25 June 2002 in the applicant"s case, and therefore there had been no conflict on that issue in the practice of the domestic courts.
59. They also pointed out that the applicant could not but have realised that the information which he had recorded in his written notes had been classified, since it had been disclosed among a limited group of persons at the meeting of 11 September 1997 on condition that it would be kept secret. The Government concluded that the provisions of Article 7 of the Convention had not been infringed in the applicant"s case.
60. The Government further disputed as unsubstantiated the applicant"s argument that he had been a victim of political persecution because of his journalistic activities and critical articles and pointed out that his conviction had been based on various pieces of evidence relied on by the Pacific Fleet Military Court in its judgment of 25 December 2001. The Government argued that the interference with the applicant"s freedom of expression had been justified under Article 10 § 2 of the Convention. They submitted that, in accordance with the domestic legislation on the media, divulging information containing State secrets was prohibited and that information must be received and imparted lawfully. They further pointed out that at the material time the applicant had been a serving military officer and by virtue of the relevant legal provisions he had been entitled to have access to any classified information only in so far as this had been rendered necessary by his professional duties and only to write down classified information on the source material that had been registered by a competent authority. Moreover, he had been under an obligation to keep secret any classified information he had received and prevent any leaks of such information. It had also been prohibited to take secret materials outside the premises of the headquarters or to keep them in an inappropriate place. They insisted that, by virtue of his status of a serviceman, the applicant had been fully aware of all those limitations and could have clearly foreseen the negative consequences of a breach of the relevant regulations.
61. The Government conceded that the applicant had indeed been convicted not for the transfer of the imputed information to Mr T.O., but rather for his intention to transfer it. In this connection, however, they pointed out that the elements of an offence punishable under Article 275 of the Russian Criminal Code included not only the transfer itself but also the collection, theft or storage with the intention to transfer of information constituting State secrets and that the applicant"s intention to transfer the imputed information to Mr T.O. had been proven by evidence examined by the trial court, namely by the recordings of the applicant"s telephone conversations with Mr T.O.
62. The Government further contested the applicant"s allegation that the information contained in his handwritten notes had been available from public sources. They submitted that these arguments had been thoroughly examined by the domestic courts and rejected as unfounded. The Government pointed out that the materials of the criminal case against the applicant had contained several publications, including that of the applicant, which had reported on the results of the tactical training exercises but did not disclose any classified information, in particular any information concerning the actual names of military units, or the means and methods of radio electronic warfare. Having compared those publications and the applicant"s handwritten notes, the courts rightly concluded that the information in the applicant"s handwritten notes had not been accessible from public sources.
63. Lastly, the Government disputed the applicant"s assertion that by collecting the impugned information, he had carried out his usual journalistic activity. In this connection they referred to the recordings of the applicant"s telephone conversations with Mr T.O., which clearly showed that the latter had expressed an interest only in information of a classified nature.
B. The Court"s assessment
64. The Court observes that the applicant was convicted of having collected on 11 September 1997 and kept until 20 November 1997, the date on which he was arrested, information containing State secrets. The applicant complained, in essence, that his conviction had been unlawful, since in so far as the period between 11 September 1997 and 8 October 1997 was concerned, there had been no statutory list of information constituting State secrets, whilst with regard to the period from 9 October 1997, the date on which an amendment incorporating such a list into domestic law had become effective, until 20 November 1997, the domestic courts had extensively interpreted the applicable domestic law and based his conviction on an unpublished ministerial decree. The applicant argued that he had therefore been unable to foresee criminal responsibility for his conduct during either of these periods.
65. Having regard to the circumstances of the present case, the Court considers that the crux of it is the alleged violation of the applicant"s right to freedom of expression. It is therefore considers it appropriate to examine the applicant"s complaints under Article 10 of the Convention.
66. Bearing in mind that the applicant was a serving officer, the Court reiterates that the freedom of expression guaranteed by Article 10 of the Convention applies to servicemen just as it does to other persons within the jurisdiction of Contracting States. Also, the information disclosure of which was imputed to the applicant does not fall outside the scope of Article 10, which is not restricted to certain categories of information, ideas or forms of expression (see Hadjianastassiou v. Greece, 16 December 1992, § 39, Series A No. 252). The Court is therefore satisfied that Article 10 of the Convention is applicable in the present case and that the sentence imposed on the applicant constituted an interference with his right to freedom of expression. Such interference infringes Article 10 unless it was "prescribed by law", pursued one or more of the legitimate aims set out in paragraph 2 of Article 10 and was "necessary in a democratic society" in order to attain those aims.
1. Whether the interference was lawful
67. The Court reiterates that the expression "prescribed by law", within the meaning of Article 10 § 2 of the Convention, requires first of all that the impugned measure should have some basis in domestic law; however, it also refers to the quality of the law in question, requiring that it should be accessible to the person concerned, who must be able to foresee the consequences of his or her actions, and that it should be sufficiently precise.
(a) Basis in national law
68. As regards the first aspect, the Court observes that the Russian Constitution of 12 December 1993 in its Article 29 § 4 states that "the list of information constituting State secrets shall be defined by a federal statute". Until 9 October 1997, section 5 of the State Secrets Act, which predated the Russian Constitution by a few months, only referred to a list of information that "may be" classified as State secrets, following the relevant procedure. Authority to classify information was conferred on the heads of State agencies, and the power to approve such a list was delegated to the President. The latter enacted the relevant decree on 30 November 1995. On 6 October 1997 section 5 of the State Secrets Act was amended so as to incorporate the list of information constituting State secrets, and the amendment was published and entered into force on 9 October 1997 (see paragraphs 38 - 43 above).
69. Against this background, the applicant suggested that two consecutive periods should be distinguished: the period between 11 September 1997 (the date on which the applicant collected the information in question) and 8 October 1997; and between 9 October 1997 (the date on which the amendments to the State Secrets Act became operative) and 20 November 1997, the date on which the applicant was arrested. The Government and the domestic courts, on the contrary, considered this distinction immaterial because the criminal offence of which the applicant was convicted was classified as "continuous perpetration" that is punishable under the law in force at the time that the applicant was intercepted by the authorities. However, their principal argument was that in any event the applicant"s conduct constituted a criminal offence even before 9 October 1997. The Court will therefore begin by examining the legal basis for the applicant"s conviction in these two periods.
(i) 11 September - 8 October 1997
70. In so far as the first period is concerned, the parties disagreed as to whether the applicant"s conviction for the offence imputed to him had a formal basis in national law, or whether the applicant"s actions were punishable under the Russian law then in force. The applicant contended that there had been no such basis during the relevant period as the State Secrets Act contained only a list of information that "may be" - rather than "shall be" - classified as State secrets, whereas the enactment of that list in Presidential Decree No. 1203 of 30 November 1995 was in contravention of Article 29 § 4 of the Russian Constitution, which clearly required such list to be defined by a federal statute. The Government insisted that the State Secrets Act of 21 July 1993, together with Presidential Decree No. 1203 of 30 November 1995, formed a sufficient legal basis for the applicant"s conviction for the imputed offence during the relevant period, given that both documents had been duly published and were accessible to him.
71. The Court observes that under Article 29 § 4 of the Russian Constitution the list of information classified as secret was to be defined by a federal statute. The said constitutional provision presupposed that in the absence of such a statute there was no legal basis for the criminal prosecution of a person for disclosure of State secrets. However, the State Secrets Act as in force at the relevant time only listed information classifiable - and not classified - as secret, and could not therefore be said to have clearly provided a list of such information. On the other hand, during the relevant period such a list was defined by Presidential Decree No. 1203 of 30 October 1995. The domestic courts relied on those two legal instruments as the basis for the applicant"s conviction. The question to be decided in the present case is therefore whether, in view of the relevant requirements of the Russian Constitution, a sufficient legal basis for the alleged interference with the applicant"s rights under Article 10 of the Convention can be established in a situation where a federal statute"s reference to a list of information that "may be" classified as State secret was detailed in a presidential decree - a legal instrument of a lower rank than a statute.
72. The respondent Government advanced an argument to the effect that the Constitutional Court of Russia ("the Constitutional Court") in its decision of 20 December 1995 had held that the requirements of Article 29 § 4 of the Russian Constitution had been fulfilled by the State Secrets Act of 21 July 1993. In the circumstances of the present case, the Court does not consider it necessary to address the question of whether during the period under examination the State Secrets Act, taken alone, could have constituted a sufficient legal basis for the applicant"s conviction, as in any event it was not applied in his case alone, but in conjunction with the Presidential Decree of 30 November 1995.
73. The Court further reiterates that, according to its settled case-law, the concept of "law" must be understood in its "substantive" sense, not its "formal" one. It therefore includes everything that goes to make up the written law, including enactments of lower rank than statutes and the court decisions interpreting them (see Association Ekin v. France, No. 39288/98, § 46, ECHR 2001-VIII). In the present case, the Court notes that the Russian Constitution established a principle that a list of classified information should be defined by a federal statute and that amendments were subsequently made to the State Secrets Act so as to bring it into conformity with the relevant constitutional requirement. It is clear that in the period between 12 December 1993, the date on which the Russian Constitution entered into force, and 9 October 1997, the date on which the amendments to the State Secrets Act became operative, there was a pressing need for a legal instrument which would have provided the competent authorities with a legal basis "for the performance of their duty to protect the security of the State, community and individuals" (see paragraph 41 above). The Court is inclined to consider that the Russian authorities were justified in responding to that need through the enactment of a presidential decree - the procedure for the adoption of such a legal instrument being less complicated and more speedy than that of a federal statute - given in particular their margin of appreciation in regulating the protection of State secrecy (see Stoll v. Switzerland [GC], No. 69698/01, § 107, ECHR 2007-...). The adopted decree clearly listed categories of information classified as secret and was accessible to the public so that any individual, including the applicant, could coordinate their conduct accordingly.
74. The Court further notes that in support of his argument that the State Secrets Act in its original version and Presidential Decree No. 1203 of 30 November 1995 could not be regarded as a proper legal basis for his conviction, the applicant referred to two decisions by the Supreme Court of Russia in two other criminal cases concerning disclosure of State secrets, namely those of Nikitin and Moiseyev, in which the Supreme Court had consistently stated that the list of information constituting State secrets should be defined in a federal statute, and that such a list had first been defined in the federal law of 6 October 1997 introducing changes and amendments to the State Secrets Act of the Russian Federation.
75. In so far as the applicant referred to Mr Nikitin"s case, the Court notes the Government"s argument that the offences imputed to Mr Nikitin were committed in August and September 1995, when Presidential Decree No. 1203 was not yet in force. The first-instance court in its judgment of 29 December 1999 directly referred to this circumstance as the ground for Mr Nikitin"s acquittal, stating that the classification of information as a State secret prior to 30 November 1995 had been arbitrary and not based on law. However, the first-instance court does not seem to have doubted that from that date onwards there was a sufficient legal basis for criminal prosecution for disclosure of State secrets. Admittedly, the trial court stated that the respective requirement of Article 29 § 4 of the Russian Constitution was complied with in full only when the amendment of 6 October 1997 entered into force, but it also consistently held that the State Secrets Act in its original version, applied in conjunction with the Presidential Decree of 30 November 1995, could have constituted a proper legal basis for bringing charges for disclosure of State secrets (see paragraph 45 above).
76. When giving its ruling on appeal, the Supreme Court confirmed that during the period that Mr Nikitin committed his acts there had been no list of information classified as State secrets, and therefore the information that he had collected and disclosed could not be said to have contained State secrets. It is true that the appellate court also stated that such a list had first been defined following the enactment of the amendment of 6 October 1997 to the State Secrets Act; however, it did not express any opinion as to whether prior to the enactment of the amendment, the application of the State Secrets Act, taken together with the Presidential Decree of 30 November 1995, would have sufficed for a criminal prosecution for disclosure of State secrets (see paragraph 46 above).
77. Secondly, as regards Mr Moiseyev"s case, the latter was accused of offences that spanned the period from 1992 - 1993 to July 1998. The decision of the Supreme Court of 25 July 2000 in Mr Moiseyev"s case, referred to by the applicant, stated that the first-instance court had failed to determine the precise timing of the commission of the offences, and that it was therefore unclear which of those offences had been committed during the period when the State Secrets Act had complied with the requirements of Article 29 § 4 of the Russian Constitution. As in Mr Nikitin"s case, the Supreme Court did not say anything concerning the Presidential Decree of 30 November 1995 (see paragraph 47 above). The Court is not therefore convinced that the court decisions relied on by the applicant are directly relevant in his situation, or that they should be interpreted in the way suggested by him, particularly as those indicating that the State Secrets Act in its original version and the Presidential Decree of 30 November 1995 had not constituted a sufficient legal basis for his conviction.
78. Lastly, the Court notes that the domestic courts in the applicant"s case consistently referred to the State Secrets Act and the Presidential Decree of 30 November 1995 as the basis for the applicant"s conviction. It reiterates in this connection that it is primarily for the national authorities, notably the courts, to interpret and apply domestic law and that the Court will not express its opinion contrary to theirs unless their interpretation appear arbitrary or manifestly unreasonable. In the light of the foregoing considerations, the Court sees no reasons to depart from the interpretation given by the domestic courts. It therefore considers that the State Secrets Act of 21 July 1993 listing categories of information that may be classified as secret, and which was supplemented by Presidential Decree No. 1203 of 30 November 1995, listing information classified as secret with sufficient precision - both documents being publicly available so as to enable the applicant to foresee the consequences of his actions - constituted a sufficient legal basis for the interference with the applicant"s rights under Article 10 of the Convention with regard to the period between 11 September and 8 October 1997.
(ii) 9 October - 20 November 1997
79. As regards the second period, the Court notes that it is not in dispute between the parties that the State Secrets Act in its amended version constituted a legal basis for the applicant"s conviction.
(iii) Overall
80. In view of the above the Court finds that there existed sufficient legal basis for the applicant"s conviction throughout the whole period between 11 September and 20 November 1997. Furthermore, the Court gives weight to the undisputed existence of such basis as of 20 November 1997 which, given the continuous nature of the offence, was sufficient under the domestic law to bring the applicant"s conduct within the provision of the Criminal Code applicable in his case.
(b) Quality of law
81. The applicant also complained that the domestic courts" finding that information collected by him had contained State secrets had been based on Decree No. 055 of the Ministry of Defence, a secret and therefore inaccessible document relied on by the experts in their report of 14 September 2001, which had led to an extensive interpretation and overly broad application of the State Secrets Act and Presidential Decree No. 1203. He insisted that in such circumstances he could not have foreseen that the information he had collected had been classified and that his actions had been criminally liable. The Government conceded that the ministerial decree referred to by the applicant had been applied in his case, but argued that it had only been used to assess the degree of importance and secrecy of the information collected by the applicant rather than for deciding whether that information constituted a State secret.
82. The applicant disputed, in essence, that the domestic law applied in his case had met the criteria of foreseeability and accessibility, or, in other words, that his conviction had been "lawful" within the meaning of Article 10 of the Convention. In this connection, the Court notes firstly that, as it has already held above, the State Secrets Act, taken together with Presidential Decree No. 1203, were in themselves sufficiently precise to enable the applicant to foresee the consequences of his actions. In so far as the applicant complained of the extensive and therefore unforeseeable interpretation of the said legal instruments by the domestic courts, which had allegedly relied on an unpublished ministerial decree, it is clear from the facts of the present case that the applicant, by virtue of his office, had access to Decree No. 055, read it and signed a document to that effect in autumn 1996 (see paragraph 19 above), that is, prior to the commission of the offences imputed to him. Against this background, the Court rejects the applicant"s argument concerning the alleged lack of accessibility and foreseeability of the domestic law applied in his case.
83. Overall, the Court is satisfied that in the circumstances of the present case the domestic law met the qualitative requirements of accessibility and foreseeability, and that therefore the alleged interference with the applicant"s rights under Article 10 of the Convention was lawful, within the meaning of the Convention.
2. Whether the interference pursued a legitimate aim
84. The Court further has no difficulties in accepting that the measure complained of pursued a legitimate aim, namely protection of the interests of national security.
3. Whether the interference was necessary
in a democratic society
85. As regards the proportionality of the interference at issue, the Court notes first of all that the applicant"s argument that his intent to transfer the impugned information was not proven and that the said information could be found in public sources appear unconvincing. The domestic courts carefully scrutinised each of the applicant"s arguments and corroborated their findings with several items of evidence. They relied, in particular, on several recordings of the applicant"s telephone conversations with a Japanese national, proving his intention to transfer the information in question to Mr T.O. (see paragraphs 22 and 32 above). The domestic courts also gave due consideration to, and rejected as unreliable, the applicant"s argument that the information collected by him was publicly accessible. Indeed, they critically assessed the expert report of 14 September 2001, having compared the experts" conclusions with other materials of the case, and rejected those conclusions which listed as classified information that could be found in public sources, such as a military reference book on submarines or a Greenpeace report (see paragraph 26 above). In respect of the information collected by the applicant, they noted, however, that it was not openly published (see paragraph 32 above).
86. The Court further cannot but accept the arguments of the domestic courts and the Government that, as a serving military officer, the applicant was bound by an obligation of discretion in relation to anything concerning the performance of his duties (see Hadjianastassiou, cited above, § 46). The Court also considers that the disclosure of the information concerning military exercises which the applicant had collected and kept was capable of causing considerable damage to national security. It is true that the applicant did not in fact transfer the information in question to a foreign national; on the other hand, the Court does not overlook the fact that his sentence was very lenient, much lower than the statutory minimum, and notably four years" imprisonment as compared with twelve to twenty years" imprisonment and confiscation of property (see paragraphs 28 and 37 above).
87. Overall, the Court observes that the applicant was convicted as a serving military officer, and not as a journalist, of treason through espionage for having collected and kept, with the intention of transferring it to a foreign national, information of a military nature that was classified as a State secret. The materials in the Court"s possession reveal that the domestic courts carefully examined the circumstances of the applicant"s case, addressed the parties" arguments and based their findings on various items of evidence. Their decisions appear reasoned and well-founded. On balance, the Court considers that the domestic courts cannot be said to have overstepped the limits of the margin of appreciation which is to be left to the domestic authorities in matters of national security (see Hadjianastassiou, cited above, § 47). Nor does the evidence disclose the lack of a reasonable relationship of proportionality between the means employed and the legitimate aim pursued. There is nothing in the materials of the case to support the applicant"s allegation that his conviction was overly broad or politically motivated or that he had been sanctioned for any of his publications.
88. In the light of the foregoing, the Court finds that there has been no violation of Article 10 of the Convention in the present case.
89. The Court further notes that the applicant"s complaints under Article 7 of the Convention concern the same facts as those examined under Article 10 of the Convention. Having regard to its findings under this latter provision, the Court considers that it is unnecessary to examine those complaints separately.
FOR THESE REASONS, THE COURT
1. Holds by six votes to one that there has been no violation of Article 10 of the Convention;
2. Holds unanimously that the applicant"s complaints under Article 7 of the Convention raise no separate issue.
Done in English, and notified in writing on 22 October 2009, pursuant to Rule 77 §§ 2 and 3 of the Rules of Court.
Christos ROZAKIS
President
{Soren} NIELSEN
Registrar
In accordance with Article 45 § 2 of the Convention and Rule 74 § 2 of the Rules of Court, the dissenting opinion of Judge Giorgio Malinverni is annexed to this judgment.
C.L.R.
S.N.
DISSENTING OPINION OF JUDGE MALINVERNI
1. Unlike the majority, I am of the opinion that there has been a violation of Article 10 in respect of the period between 11 September and 8 October 1997. The Court should have strictly interpreted the requirement of Article 29 § 4 of the Russian Constitution and held that in the absence of a federal statute complying with that requirement, there was no proper basis in domestic law for the applicant"s conviction.
2. The reasons why I have serious doubts that the State Secrets Act in its original version, taken alone, could be regarded as a legal basis for the applicant"s conviction are the following.
3. Firstly, the Supreme Court of Russia, in its decisions on appeal in the cases of Nikitin and Moiseyev of 17 April and 25 July 2000 respectively, noted that the requirements of Article 29 § 4 of the Russian Constitution had been met only after the amendments of 6 October 1997 were made to the State Secrets Act (see paragraphs 46 and 47). Moreover, the fact that on 30 October 1995 the Russian President enacted Decree No. 1203 on the List of Information classified as State Secrets suggests that the Russian authorities acknowledged the existence of a legal lacuna in this field.
4. As regards Presidential Decree No. 1203, it is true that this document, officially published and publicly available, established the list of information classified as State secrets. Nevertheless, I am not convinced that the relevant constitutional requirements were met by the enactment of this legal instrument, given that Article 29 § 4 of the Russian Constitution clearly referred to "a federal statute" - a legal act adopted by the national parliament as the result of a legislative process - rather than any enactments of lower rank such as presidential or governmental decrees. The fact that the necessary amendments were eventually made to the State Secrets Act to bring it into conformity with Article 29 § 4 of the Russian Constitution indicates, in my view, that the Russian authorities did not themselves consider that the relevant requirements of the Russian Constitution had been met by the adoption of a presidential decree.
5. In the light of the above considerations I am unable to conclude that the State Secrets Act in its original version and the presidential decree of 30 November 1995 could be regarded as a sufficient legal basis for the alleged interference with the applicant"s rights under Article 10 of the Convention with regard to the period between 11 September and 8 October 1997.